А, всё одно, такая злоба гложет за разбой на КВЖД, уже два раза просился в армию, не берут, не особого распоряжения. Наши регулярные части дали белякам там прикурить.
— Правильно сделали, — усмехнулся Парфёнов, — не спросясь броду, не суйтесь в воду, господа… зубы враз повыщёлкиваем.
— Папиросы вчерась купил с рук, дорогие, зараза, — показал пачку Иван, — «Пушка» называются, дерут за них спекулянты по рублю, выгода — четыреста процентов.
— Купи махорку «Заяц» полмешка да кури. Кто не велит, а вообще-то, брось это дело, так жить куда чище, без дыма. Я сроду не курил.
— Шикануть хотелось, под инженера сработать.
— Ладно, Иван, пошли в барак. Озяб я чё-то. Надо спать, с рассветом топать на деляну. Хэх! Огурчиков ишо не желаешь отведать?
— Вот тётка удивила, — весело заржал Бутаков, — кому расскажи, не поверит, что варёные огурцы ел. Это надо же додуматься!
— Не смейся над ними… эвенки — что дети малые, добры и безответны, грешно над ними зубы скалить.
Артельщики уже угомонились. Лежали на нарах, похрапывали. Ландура со Степаном натянули у края леса полог. Рядом догорал костёр. Игнатий направился к ним расспросить о Лукерье и детях.
Удаганка сидела рядом со спящим мужем, курила свою старенькую ганчу. Невдалеке паслись олени. На реке пыхтела и гремела паровая драга, выгрызая золотой песок.
Игнатий присел рядом с Ландурой и молча уставился на угли костра. Первой заговорила тунгуска.
— Шибко худые времена идут. Однако, мор будет тайга ходи, люди собсем пропадай. Худо… худо.
— Зачем каркаешь, как старая ворона, — недовольно проворчал Игнатий, — не худо, а лучше стало.
— Зачем ворона! Зачем не веришь! — вскрикнула удаганка и перешла на эвенкийский язык. — Злые духи собсем обиделись на таёжных людей.
Улахан оюн Эйнэ, муж моей тётки, уже четвёртый год не камлает на Шаман-горе, не говорит со звёздами и своим Бордонкуем. Люди обленились и не приносят духам жертвенных оленей и не оставляют тряпочки на священном дереве. Скоро сдохнет подлунный мир! Сгорит тайга!
В костёр комарами будут падать огненные птицы с неба. Земля наших предков, буягинских эвенков, шатается от железных копыт страшного зверя — драги, пожирающей её.
Это — большой грех, ворошить землю и обрывать, без нужды, корни трав. Земле от этого больно, шибко больно, всё равно, что с живого человека сдирают кожу.
Он кричит… земля кричит… Будь проклят след золота! Будь проклято могун, родившееся в мёртвых камнях и погубившее олений мох, наши пастбища родовые…
Нет покоя горам и рекам, плачет светлой смолой срубленная тайга, стонут и падают под пулями пришельцев звери, помирают от ран в буреломах на радость чёрному ворону, вестнику конца мира, — она говорила всё громче и запальчивей.
Глаза её широко раскрылись, вспыхнули в них фиолетовые отражения углей костра, и Парфёнову вдруг стало невыносимо тоскливо от стенаний всегда молчаливой женщины. Невольно вслушиваясь в бормотанье Ландуры, он уже пожалел, что подошёл к костру.
— Ты сыбко хоросый музык, Игнаска, но ты, однако, лю-ю-чи-и и не знаешь великую тайну предков о солнечных камнях в нашей тайге. Эйнэ мне показывал эти слёзы солнца… Когда его дух Бордонкуй был молодым юношей, он полюбил бедную девушку Кэр из рода вилюйских эвенков.
Красивее Кэр было только весеннее солнце после долгой зимы. Бордонкуй привёз подарки в чум Кэр, много мехов и украшений, однахо, богатый был жених. Стал её сватать.
Но гордая девка поставила условие, что переселится в жилище его, только когда юноша убьёт солнце из лука, а она станет вех красивее и ярче.
Бордонкуй обезумел, собсем ум потерял… Он выстрелил в весеннее небо, но худо целился, и стрела отбила только краешек солнца.
Огненный кусок упал на чум гордой красавицы и сжёг злую девку, а потом рассыпался по тайге слезами солнца. Кто находит такой светлый и шибко крепкий камень, становится счастливым охотником.
В его чуме всегда много жирного мяса, рыба всегда прыгает к нему в оморочку, сохатый и сокжой идёт к его стойбищу, склоняя голову и жертвуя себя брату солнца… Так говорила сестра моей матери, жена Эйнэ.
Если люди найдут эти слёзы солнца, собсем пропадёт тайга. Став могущественными, они от жадности будут убивать подряд всё живое, само идущее к ним… а потом изведут друг друга.
Став братом солнца, человек делается ненасытным и несчастным, если он не добр душой и не делится своим богатством с другими людьми.
В него вселяется дух завистливой Кэр! О-о-о! Самый страшный дух, он грызёт мышиными зубами мозг человека изнутри и делает его безумцем… Он становится вонючей росомахой, пожирающей саму себя… О-о-о!
— Ну и нагородила ты, Ландура, — покачал головой Игнатий.
— Ты собсем эвенк, Игнаска, у тебя доброе сердце, Игнаска… собсем скоро мы с тобой помирай… тайгу жалко, зверя жалко… что наши внуки и дети будут в котле варить? Куда поведут тропу? Кругом будут стучать железные копыта… Худо… Как худо помирать, видя это… Игнаска…
