Тут тебе и граниты, и туфогенные песчаники, и кремнисто-глинистые сланцы, пятиметровой ширины жилы кварца, топырятся прозрачные пальцы хрустальных друз, взблёскивают правильные кубики пирита.
А возможно где-то и золото по ключам, только нет времени бить шурфики и брать пески на лоток. Юдома гораздо шире Аллаха и многоводней, просторная её долина заболочена, здесь великое множество озёр…
Прощай, Джугджур! Огромная горная страна с десятками хребтов и отрогов, рек и ручьёв. До встречи, Джугджур! Спасибо за щедрые твои дары.
Два плота стремительно неслись вниз по течению. Иногда сплавщики приставали к берегу и таборились на короткое время. Егор залезал на ближайшую сопку и рисовал схему местности.
Зайцев подарил ему на прощанье свой морской бинокль и горный компас для определения азимута при составлении карты.
С одного наиболее высокого кряжа Егор увидел Облачный голец Станового хребта, который они с Призантом наблюдали с Учура.
По левую руку от Быкова, стоящего на гребне останца, зубрился стеной и застил Охотское море Джугджур, сзади белели гольцы Юдомского хребта, а внизу по течению реки, у самого горизонта, темнели, будто ровно срезанные огромным ножом, сопки Алданского нагорья.
Свистел упругий ветер в камнях. Внизу дыбились огромные глыбы курумов, обросшие мхами и карликовой краснолистой берёзкой. Даже Игнатий потащился на скалы за Егором, старый приискатель долго озирал в бинокль дальние горы, подёрнутые голубенькой дымкой, и только покряхтывал от удовольствия.
В солнечный и ясный день на горах, даже без бинокля, была видна каждая расщелина, изгибы снежников и причудливые башни останцов. Тайга полыхала осенним разноцветьем: преобладали апельсиновые и лимонные тона — это листвяги.
Кое-где озеленели гривки ельников. Пятнами крови рдели островки осинника. Пахло сырым мхом, мертвенной прелью колодин и грибниц, смольём стлаников.
Игнатий украдкой смахивает нечаянно набежавшую слезу. «От ветра, должно быть», — растроганно думает он и касается плеча Егора.
— Ты только поглянь, в какую волю я тебя, старый дурак, заволок. Си-и-идел бы ты счас в своей паршивой Манчжурии да от скуки ханшин жрал. А тут… ты глянь! Какое страшное буйство камня для глазу.
Какие же силы были у земли, чтобы вздыбить всё это и так ловко, для удовольствия нам, разложить! А? Как же не жить, когда такое тебя окружает. Горы и горы, нет им конца и краю… Провалы, пропасти, реки, леса.
Всё живёт и дышит тёплой грудью. Гос-с-споди-и… Как же мне помирать теперь, когда это всё опосля останется… и будет шуметь дальше, пахнуть, сиять. Как же уходить от такой красоты. А?
Господи! Дай ишо один срок! Чтобы насытиться вдосталь. Не хватает жизнюшки, не хватает. Дай?! Тогда храм возведу своими руками на этом гольце… эх, ты-ы… молчишь… — и опять непрошеная слеза ожгла его щёку горячей стёжкой и остыла на потрескавшихся губах.
— Спасибо тебе за всё, Игнатий, — глухо отозвался Егор, — никогда я эти края не покину, ни на что не сменяю… Спустимся вниз, надо плыть. Удастся ли когда ещё взойти на эту высоту?
— Тебе удастся, ясно дело, а мне вряд ли. Пошли, Егорка. Говорят, перед смертью не надышишься. Пошли, компаньон ты мой приветный…
Идти вниз куда трудней, чем залезать наверх. Голец сплошняком обвален шаткими плитами камня в поросли мхов и лишайников. Кругом — угрюмые провалы пещерок. Громоздятся в причудливых позах выветренные останцы, словно вздыбленные чудовищные медведи и застывшие в прыжке сохатые.
Громадные глыбы навалены над обрывами, казалось, чуть толкни их — и всё мгновенно загрохочет. Хромому Игнатию особенно тяжело идти. Но он не жалуется.
Ниже курумников ноги до колен утопают в мягких болотистых мхах террас. Сюда уже снизу добегают стланики, заросли ёрника, кустарниковая ольха и ещё хилые, закрученные винтов лиственницы…
Трое рабочих уже затомились в ожидании. Они наловили рыбы и теперь трапезничали у костра. Хорошо промявшись, Егор с Парфёновым набросились на жирных ленков. Хлеб кончался, надо было выпекать новый.
Решили этим заняться на ближайшей ночёвке, а пока обошлись ржаными сухарями. Игнатий ел и не мог остановиться. Наконец, отвалился на спину, расстроено махнул рукой.
— Ну её к чертям, эту рыбу. Ешь, ешь — а через час кишка кишке мяукает в тоске. Надо мяска добыть. С гольца я приметил внизу по реке хорошие мари, должон сохатый выходить на пастьбу.
Счас он отъедается, скоро гон начнётся, обычным делом в конце сентября ревут и хлещутся рогами за маток. Може на болотине и олешек подвернуться, мило дело, сокжои счас на грибках исправные телом.
Ты, Егор, на уток больше заряды не переводи, баловство с ними одно, как и с рыбёхой. Отпугнёшь пальбой местную скотинёшку в сопки. Спробуем на зорьке охотничать. Пораньше на ночлег у марей затаборимся, подъём на рассвете сыграю…
Пристали они к большому острову, наполовину заросшему елью. За широкой мелкой протокой открывалась просторная марь, уходящая к самим сопкам. На таборе особо шуметь Игнатий запретил, долго отбирал патроны для своего карабина, подтачивал на камне нож. Один рабочий пошутил:
