На широких нарах, на полу — скелеты, винтовки, шашки, а у самой двери, на широкой печке из дикого камня — в хлопьях ржавчины станковый пулемет «максим» с вправленной полупустой лентой. За щитком виднелся череп в офицерской папахе, продырявленный пулей.
— Ёшкина мать! — отшатнулся Игнатий с перепугу и перекрестился. — Ты поглянь, что тут творится! Не меньше взвода, сердешных…
Егор пролез внутрь и, ничего не понимая, обернулся к Парфёнову. Тот неспешно выкатывал через порог пулемёт.
— Что за люди, откуда они, Игнат?
— Пепеляевцы, кто же ишо будет. Как раз на реке Мае, куда мы плывём, красный командир дедушка Курашов в двадцать втором году начисто разбил войска Пепеляева. Видать, эти люди спаслись из генеральской армии и забились в тайгу, а когда их голод прихватил, меж ними что-то стряслось.
Оружие ить всё целое, знать не побили их пришлые, а сами перестрелялись, — Парфёнов вернулся в избушку, оглядел стены и потыкал в них пальцем. — Думаю, дело было так: чем-то допекли они офицера, он их с пулемёта и положил, сонных, глядит вот, чуть выше нар все стены порублены пулями.
А кто-то раненый, видать, его кокнул. Так все и смирились. Винтовки и шашки надо позабирать, не дай Бог ещё попадут бандитам в руки, горя не оберёшься… Следует захоронить останки, всё же, русские люди, православной веры.
Грех так бросать. Крестик поставим, пущай на нас лиха не держат. Они вырыли неглубокую яму, стащили в неё более двух десятков скелетов, собрали истлевшие документы.
В офицерской кожаной сумке Егор нашёл серебряный портсигар с монограммой, в нём лежал расшитый кружевами платочек и письмо, написанное каллиграфическим почерком. Егор развернул пожелтевший листок бумаги:
