По радио Джо Дассен запел песню «А toi». Она нравилась мне тем, что ее очаровательно исполнял Лёнич: «А туа, а муа, а туа, а муа, а туа, а муа», – повторял схваченные слова.
– Стеф, ты любишь Джо Дассена?
– Джо Дассена? – озадачилась Стефани. – Нет, конечно.
– Почему? – удивился я.
– Ну он же, как это сказать… Кюкю.
– Кюкю? Что такое кюкю?
– Кюкю? Трудно перевести. Ну, что-то такое странное, может, старомодное…
– Из бабушкиного сундука, пахнущее нафталином?
– Ну можно и так сказать. В общем, прошлый век.
Ничего себе, подумал я. Джо Дассен, он же, по-нашему, самый известный француз в мире. А слово «кюкю» мне очень понравилось.
– А Мирей Матье?
– Что Мирей Матье? – Стефани рулила и смотрела на дорогу.
– Популярная?
– Кто? Мирей Матьееее? – глаза Стефани округлились, недоумению не было предела.
– Ну, ты хоть знаешь песню «Чао, бамбино, сорри»?
– Мирей Матье… – протянула Стеф. – Может, мама моя ее слушала. В любом случае она – кюкю!
– Так, – я решился на отчаянный шаг. – А Челентано? Адриано Челентано?
– Это кто?
– Ты не знаешь Челентано? – это было слишком.
– Нет. Но это что-то такое, знакомое…
– Он, конечно, итальянец, не француз… Но ведь… Он очень известный! Певец, актер! В России его знают все, от мала до велика!
– Я не знаю, – Стефани была непреклонна.
Я промолчал про Рикардо Фольи, Пупо и Тото Кутуньо. Упоминать их было бессмысленно. Между тем машина катила дальше. Когда по радио «Энержй» Далида запела «Пароле, пароле, пароле», я перевел разговор на Бернара Тапи. Этот французский капиталист был на устах у всех. Красавец средних лет, министр, владелец фирмы Adidas, яхт, замков и марсельского футбольного клуба «Олимпик». У Италии был Берлускони, а у Франции – Тапи.
– Да, правда, о Тапи все только и говорят, – подтвердила Стеф.
– А он умный?
– Нет! Похоже, что не очень. Недавно его спросили: «Что вы думаете про Тулуз-Лотрека?» [125] . Тапи ответил: «Думаю, «Тулуза» выиграет 4:0» [126] . Да, кстати. Знаешь, кто мне симпатичен?
– Кто?
– Серж Гинзбур. Слышал?
– Нет.
– Во Франции он очень знаменит. Что-то вроде вашего Высоцкого.
– В первый раз слышу.
– А ведь он – русский [127] .
– Русский?
– И Джейн Биркин, значит, тебе неизвестна?
– Нет. А кто она?
– Актриса, певица. У них роман с Гинзбуром был.
Я промолчал.
– Ну вот, – подвела черту под беседой Стефани.Стеф не шутила. Профессор Тион и вправду попросил меня выступить перед студентами. Я согласился, хотя по-прежнему до конца не знал, о чем говорить. «Ничего, – поддержал меня профессор. – Просто расскажи про Россию».
Адреналин переливался через край, когда я вошел в большую, амфитеатром, заполненную аудиторию. Студенты встретили меня настороженно.
– Que se passe-t-il en Russie? What’s going on in Russia? [128] – раздался голос откуда-то сверху.
– В России приватизация набирает обороты, – начал я, удивившись заряженности моих vis-à-vis.
– Mais non. Les chars tirent à Moscou! [129]
