– Ну что ты решил? Поедешь?
– Нет, – сказал Ян, давясь этим словом.
Наташа опустилась на краешек кровати:
– Может, подумаешь еще?
Ян покачал головой:
– Наташа, это единственное, что я не смогу для тебя сделать.
Она начала медленно расстегивать пальто, но рука замерла на полпути:
– Ясно… Я почему-то так и думала, что ты не согласишься.
– Понимаешь, я давал присягу и теперь не могу ее нарушить.
– Но ты же был в Афганистане, выполнил свой долг перед родиной, разве нет?
Колдунов улыбнулся:
– В таких делах, Наташ, родина решает, когда да, а когда нет.
Ян присел рядом с ней, хотел обнять, но Наташа отстранилась.
– А есть надежда, что ты передумаешь?
– Нет.
– В таком случае, я не знаю, как нам быть дальше, потому что я тоже своего решения не изменю.
– Наташ, ну подожди! Я понимаю, почему ты хочешь уехать, твоя семья настрадалась здесь…
– Моя семья погибла здесь.
– Да, это правда, но правда и то, что сталинских репрессий больше нет. Они давно закончились, и сейчас у нас нормальная жизнь, а будет еще лучше.
Она покачала головой:
– Мама тоже так говорила. Мол, если все уедут, кто здесь будет строить нормальную жизнь… Напомнить тебе, чем все для нее закончилось? Она действительно верила, что вот в войне победим, заживем, вот разруху одолеем, заживем, вот культ личности развенчаем, заживем… Что ж, победили, одолели, развенчали, а мама так и не зажила. Знаешь, она будто подносила кирпичи для строительства хорошей жизни, кирпичи эти у нее забирали, выкидывали в яму, а строили из дерьма. А в конце концов взяли и кирпичом этим ударили ее по голове, чтобы не мешалась. Я так не хочу.
Вздохнув, Ян взял ее за руку.
– Наташа, – начал он осторожно, – ты извини, что я так, будто со стороны на тебя смотрю, но как врач я вижу, что ты сейчас находишься в тяжелейшем стрессе из-за внезапной смерти мамы. Это нормально, ни один человек не в силах удержать такой удар и сохранить адекватность, но ты должна понимать, что ответственные решения ты пока принимать не можешь.
– Почему это?
– Я же говорю, от горя у человека расстраивается психика.
– Ян, ты, наверное, думаешь, что раз я работаю в библиотеке, то я жизни совсем не видела, и вообще восторженная истеричка, так, что ли?
– Нет, конечно! Ты очень сильная, но горе сильнее любого человека. Это все равно как если бы я, прости мне такое некорректное сравнение, выпил бутылку водки и собрался оперировать. И пусть я сто раз умный, волевой и опытный, и очень хочу выполнить свою работу самым наилучшим образом, алкоголь внутри меня не даст мне это сделать. Понимаешь, Наташа? Ты как пьяная сейчас.
– Спасибо.
– Ладно, хорошо, как после наркоза. Тебе надо прийти в себя, прежде чем принимать решение, которое определит всю твою дальнейшую жизнь.
Наташа сухо засмеялась:
– Ян, а что изменится? Дед мой не погибнет в лагерях? Мама не умрет по вине врача?
– Ты будешь способна мыслить здраво. Наташа, я очень тебя прошу, подожди хотя бы полгодика! Ты немножко отойдешь… Пусть отец сам к тебе приедет, ты с ним пообщаешься как следует после долгой разлуки, поймешь, так ли сильно хочешь жить с ним, узнаешь, чего от тебя хочет он. И если ты все-таки поймешь, что хочешь уехать, тогда что ж…
– А тогда что ж? Ты поедешь со мной?
Ян промолчал. Был соблазн слукавить, пообещать, надеясь на то, что за полгода он всяко уговорит ее остаться.
– Так что ж тогда, Ян?
– Нет, Наташа, я и тогда не поеду.
– Тогда мы в безвыходном положении, Ян. Сигаретка есть?
Он достал купленную по дороге пачку и зажигалку. Закурили. Поискав глазами, Наташа не увидела ничего похожего на пепельницу, выдернула листочек из отрывного календаря, висевшего возле дверного косяка, и свернула его кульком. Ян машинально посмотрел – на календаре теперь было 27 января. Никто не отрывал листки после смерти Полины Георгиевны.
Он глубоко затянулся.
– Итак, ты не уедешь, я не останусь. Мы оба тверды в своем решении, а это значит что?
– Что?
– Что мы не можем быть вместе.
– Нет, Наташ, ну должен же быть какой-то выход…
– Поехали со мной.
– Это невозможно. Я – офицер Советской армии и не могу нарушить присягу.
– Тогда, Ян, если ты не предлагаешь нам построить дом на границе между СССР и ФРГ и жить там…
– А у них есть общая граница? – удивился Ян.
– Короче, какой-то выход в твоем понимании – это чтобы я осталась тут.
– Ну как бы да…
– Прости.
– Наташ, но я ведь люблю тебя.
– Любишь, значит поедешь.
– А ты?
– Ян, послушай, – Наташа упрямо сдвинула брови, – я потеряла мать и осталась жива. Так неужели ты думаешь, что я не переживу разлуку с тобой?
Все еще не веря, что она всерьез, Ян выслушал про хвост, который не надо отрезать по кускам, и будто в полусне отправился домой.
Он знал, что говорил сейчас не с Наташей, а с ее горем, и выгнало его горе, а не она сама, но что с этим делать, как достучаться до девочки в белых шерстяных носочках, Ян не понимал.
