А каждое утро начиналось с завтрака с сыном, натянутых улыбок, притворного радостного настроения.
Он из кожи вон лез, чтобы дело всей Марининой жизни не кануло в лету, было на плаву и приносило прибыль.
За Илюхой следил, старался быть ему не только отцом, но и другом. Не пропускал его тренировки, отвозил утром в школу, даже начал с ним учить языки, чтобы было больше точек соприкосновения между ними. Но все равно не углядел, не увидел, не заметил, что сын на грани.
Когда стало ясно, что Марина не приходит в себя, и в ближайшее время этого не случится, Илья замкнулся в себе. Его не радовали ни тренировки, ни занятия, ни увлечения. Он не хотел говорить ни с кем. На откровенный разговор всегда приходилось его выводить.
Начинать издалека, подбираясь окольными путями…, и только тогда Костя смог понять, что на самом деле у ребенка на душе и в голове.
Илье было плохо. Ему было страшно. А еще он сильно злился на всех. И ненавидел себя.
Но до крайностей не доходило никогда.
Сколько помнил из слов самой Маришки, да и всех остальных, для Ильи любая форма насилия должна быть оправдана только самозащитой, и никак по-другому.
А вот сейчас… парень стал взрослым и пытается усвоить свой второй жизненный урок.
Начался сентябрь, новый учебный год в школе.
Костя думал, возникнут проблемы с охраной, потому что от своей идеи защитить самое дорогое не отказался, и теперь Илья передвигался везде на автомобиле с водителем и охранником. Подбирал всех Руслан, мимоходом обронив, что оба умеют стрелять и уходить от погони. Директриса пошла ему на встречу, вошла в положение и позволила охране постоянно находиться на территории учебного заведения. Еще бы она этого не разрешила,– за такие-то деньги!
Костя купил свое спокойствие хотя бы в том, что касалось безопасности сына.
Стоило Илье пойти в школу, не прошло и двух недель, как его вызвали в середине рабочего дня к директору. И теперь он сидел в просторном кабинете, пялился на портрет Толстого и медленно закипал, выслушивая всю чертову ахинею от этой пигалицы, заслуженного учителя России, учителя какого-то там года и еще с кучей регалий:
– … это недопустимо, такая агрессия – это совершенно ненормально для ребенка его возраста! Мы пошли вам на встречу, но поймите, я не могу больше оправдывать его поведение тем, что у него умерла мама!
У него перед глазами все потемнело после этих слов, но когда ощутил, как сын после всего вздрогнул, а на ладонь Кости упали злые жгучие слезы мальчика, не выдержал.
– Выйди! – короткий приказ, и сын снова вздрогнул, но встал, не поднимая головы, вышел из кабинета, тихо притворив дверь. Костя проследил глазами за тем, как дверь плотно закрывается, и перевел бешеный взгляд на директрису. – Я сейчас задам вопрос, и лучше Вам ответить предельно честно! Как долго Вы и другие преподаватели сочувствуют моему сыну по поводу смерти его матери?
– Что… что Вы имеете в виду? – запинаясь, торопливо проговорила эта мымра и обошла свой стол, стараясь быть от него как можно дальше.
Видит Бог, он был готов кинуться на нее, и собственными руками придушить эту гадину.
– То, что спросил! Как долго?! Ну?!
Он спокойно поднялся, подошел к столу, оперся на него руками и оказался очень близко к этой мымре.
Смотрел в бегающие туда-сюда маленькие черные глазки, спрятанные за оправой дорогих очков. И понимал все без слов. Его ребенок учился больше двух недель с людьми, которые открыто ему выражали соболезнования и сочувствие, кто-то наверняка злорадствовал и отпускал злые саркастичные замечания или шуточки. И когда ребёнка перемкнуло, мозги набекрень поехали, он сорвался и всю свою злость и обиду выпустил наружу. И тот, кому повезло стать его спусковым механизмом, сейчас ехал в травмпункт накладывать гипс на руку и делать снимки челюсти, а еще пострадало оконное стекло и, в бешенстве, кинутый стул.
Для себя Костя решение уже принял, осталось только обсудить с Ильей и организовать все, как полагается.
Оттолкнулся от стола, но взгляд от директрисы не отрывал. Пусть боится и опасается: в следующий раз будет лучше слушать то, что ей говорят и просят сделать.
– На тот случай, если Вы не поняли, моя жена в больнице! Она жива, и не дай Вам Бог думать и говорить по-другому! Всему преподавательскому составу от меня пламенный привет, и ждите гостей, я Вам их устрою!
– Константин Алексеевич, Вы все не так поняли! – она бросилась к нему, заламывая руки и, с трудом подбирая слова, но ему было плевать на нее. Его волновал только Илья, как он сейчас, что чувствует, сумеет ли Костя додавить, чтобы сын выговорился.
– О, я понял как раз правильно! Ваша прямая обязанность заботиться о детях, здесь учащихся, а не доводить их до нервных срывов! Счет за окно пришлете мне на работу, всего доброго!
Дверью бахнул напоследок так, что штукатурка посыпалась.
Вылетел в приемную, краем глаза заметив, как секретарша от громких звуков ниже к столу пригнулась, вздрогнула, но на лице хранила дебильный приветливый оскал, а не улыбку. Не школа, а богадельня какая-то!
