Я застыла, задержав дыхание, опустила ладони на ее хрупкие плечи и развернула лицом к себе.
— Почему ты так говоришь? — с тревогой спросила я, склонившись, чтобы быть на ее уровне.
Она закатила глаза, это меня разозлило.
— Потому что это так. Я все время слышу, как ты прогоняешь людей, ведешь себя так, словно тебя кто-то преследует. Но там никого и никогда нет.
На моих щеках выступил румянец, я выпрямилась.
— Не ври, кроха.
— Я не вру! — надулась она. — Ты меня пугаешь, мама, и всегда пугала. Ты видишь то, чего нет. Ты ведешь себя как люди в психушках. Может, тебя придется запереть однажды.
Слышать эти слова из ее рта было ужасно больно. Она говорила их с таким ядом, такой ненавистью. Я не знала, что сделала не так, чем заслужила такое отношение от той, которую любила.
— Ты так не сделаешь, Ингрид, — прошептала я, поправляя свое платье. — Ты полюбишь меня, как я люблю тебя.
— Ты слишком сильно меня любишь, — тихо сказала она. Это меня удивило. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но ее глаза загорелись при виде другого магазина одежды. — О-о-о, я должна попасть туда! Я видела, какое платье у Эрики, мне нужно лучше.
Она поспешила в магазин, а я осталась на улице. Я изо всех сил старалась не рыдать.
Хоть от дочери такое было больно слышать, она была права. Я проигрывала. Призраки становились настойчивее, и они уже не наблюдали за мной, а ходили за мной. Говорили за мной. Касались.
Я старалась не обращать внимания, но от этого часто становилось только хуже. Старушка-азиатка со связанными ногами появилась, пока я была в ванне, и она начинала сбрасывать с полок мои вещи, швырять ими в меня. Я кричала и слышала, как Ингрид просит меня заткнуться, а Карл стучит в дверь, требуя сказать, что происходит.
Порой приходил мальчик пяти или шести лет, половина его лица была снесена. Он появлялся передо мной утром, пока я пила кофе, часто сидел на стуле напротив меня и скулил о том, что его брат знал, где их отец прячет пистолет, и хотел поиграть.
Как-то ко мне явился мужчина с грязными волосами и в узких брюках. От него пахло морем, у него были угольно-черные глаза и ледяные пальцы, которые лезли под мою юбку, пока я переправлялась на пароме к Аландским островам. Я с трудом держала себя в руках и не кричала, но даже так я ощущала, что люди вокруг меня встревожены.
Карл был обеспокоен и настаивал, что мне нужно к врачу. Я говорила ему, что я в порядке, что это только стресс и то, что я старая мать, а не молодая. Ингрид использовала происходящее как причину еще сильнее отдалиться от меня.
В пятнадцать она стала сниматься для местных каталогов и журналов, начала зарабатывать. Она была прекрасной и знала это, как понимали это и все остальные. Ее карьера набирала оборотов, и вскоре ей поступило предложение от крупного модельного агентства Нью-Йорка. В шестнадцать лет она решила бросить школу и отправиться туда.
Я теперь понимаю, что она сделала так, потому что, хотя мы с Карлом были ее родителями, нам было сложно отказать ей. Мы согласились, что ей нужно идти за мечтой, но давали ей год, а потом я должна была приехать к ней.
Ингрид упрямилась. Она настаивала, что я там не буду, была убеждена, что я буду и дальше смущать ее своими странностями и испорчу ее «лучший шанс на счастье».
Карлу нужно было работать. Он старел, и его проблемы с бедром не позволяли ему путешествовать далеко.
Несмотря на возражения Ингрид, я решила поехать в Нью-Йорк.
Но возражала не только она.
За неделю до отлета я сидела в саду и наслаждалась последними днями здесь в свете вечернего солнца с чашкой чая. Я ощутила знакомую прохладу кожей и поняла, что я не одна. Якоб появился за мной и сел за стол.
Он не изменился, как обычно. А я изменилась.
— Ты приходишь каждые шестнадцать лет? — спросила я, рука дрожала, сжимая фарфоровую чашку. Я нервничала, но и была рада видеть его.
Он быстро улыбнулся.
— Я прихожу только тогда, когда ты собираешься сделать то, что не должна.
— Правда? — мрачно спросила я и отклонилась на стуле. Кости немного болели, я вспомнила, что постарела, мне было почти 51. — Нет бы просто поздороваться.
— Ты могла бы и поздороваться, — сказал он, склоняясь на локтях, он был все в той же старой белой рубашке.
— Ты говорил мне не приходить, а ждать тебя.
— Я сказал это, чтобы ты не стала ходить в Тонкую вуаль и привлекать к себе внимание. Ты видела, что случилось, когда ты вышла. Способности.
— Да, — сказала я, делая глоток чая. Он быстро остывал рядом с ним. — Как прекрасно, когда комната дрожит, когда я злюсь, и как весело постоянно видеть призраков.
— Не говори, что я тебя не предупреждал.
— Не предупреждал! — прошипела я, немного чая пролилось на стол. Блюдце негромко загремело на столе.
Я опустила чашку на стол и взяла себя в руки.
— Ты меня не предупредил. Ты притащил меня на ту сторону, зная, что для меня все станет хуже.
— Ты хотела знать правду, и я мог рассказать ее только так.
— Не знаю, — зло ответила я. — Думаю, ты проверял меня, смотрел, на что я способна.
— Может, мне было любопытно, — он теребил рубашку. — Но я не поэтому здесь.
