— А коли признаешь, то вот скажи, как по теперешней артельной справедливости: чтоб лучший пахарь на самой дохлой кобыленке да сохой огороды ковырял — правильно это или неправильно?
— Ну, а ты как считаешь?
— А я считаю, коли я первый пахарь, то мне и пахать на самых лучших конях в артели и лучшим пароконным плугом, что теперь Ванюха пашет. Потому, против меня никто столько не сделает. Ты Ванюха, сколько даешь за день-то? — в упор спросил он несколько смутившегося Ивана Протакшина, работавшего на бывших своих конях.
— Ну, восьминник, десятину без малого.
— Ага, видишь вот, без малого. А я полторы десятины за день отбухаю да, может, и еще прихвачу.
Но Иван Протакшин наотрез отказался передать своих коней Антону.
Захар, понимая, в каком деликатном положении оказался Иван, примирительно сказал:
— Это, слышь, Антоха, дело артельное. А поскольку над артелью председателем мы Ивана поставили, то, надо быть, ему видней, кому на чьих конях пахать.
— Хм… видней! — иронически посмеялся Антон. — А мне вот видней другое. Мне видней, что Ваньша, председатель наш, просто своих Воронка с Воронухой жалеет в чужие руки отдать: как бы не надорвались да плеч не натерли. Што, аль не правда, Ванюха?
— Вот же привязался, смола хромая, — усмехнулся красный, как рак, Иван, стараясь отшутиться от Антона. — Ты, чай, думаешь, и я с твое спахать не сумею. Не бойся, не меньше твоего за плугом хожено. Только конь — это тебе не трактор, про которого вон все в газетах пишут… — и видя, что его слова Антон, да и Захар тоже, принимают как оправдание, Иван еще больше вспыхнул. — Одним словом, не дам я тебе своих коней, Антоха, — и все! — с сердцем вскочил он с места и, схватив шапку, выбежал из совета. Уже на пороге обернулся к Антону: — Ты бы сперва нажил двух таких вороных, как у меня были, тогда знал, как на них ежедень по полторы десятины пахать.
Антон тогда долго еще изливал перед Захаром свое негодование на единоличное Ваньшино нутро, и его едва удалось успокоить.
На другой день Иван таки отвел Антону другую пару тоже неплохих коней и плуг, на которых тот принялся пахать, явно стараясь сделать больше председателя. Иван же, хоть по полторы десятины не давал, все же стал вспахивать в день десятину, а то и побольше. Однако, зная беспечный нрав Антона, он однажды явился на его пашню и принялся придирчиво проверять на конях упряжь: заглядывать под хомут, не потерты ли плечи, не сбиты ли у коней ноги, щупал опавшие лошадиные бока.
Видя, что Антон стоит мрачный, как готовая вот-вот разразиться грозой туча, Иван, окончив осмотр, примирительно сказал:
— Ты не гляди на меня, Антоха, ровно бык на красную тряпицу. Скотинка она такая: за ей лучше три раз лишнего поглядеть, чем единожды не доглядеть… На вот, закуривай моих корешков.
И протянул ему кисет.
Глядя на своих старших — Ивана, Захара, Антона, — и остальные артельщики старались из последних сил: пахали, боронили, сеяли.
К удивлению всей деревни, отсеялись артельщики рано, раньше многих единоличников. Результат не замедлил сказаться: несколько единоличников, крестьян среднего достатка, подали заявление в артель.
Решили устроить прием этих хозяев на собрании всей артели.
Собрались как всегда в сельсовете.
Иван Протакшин первым зачитал заявление Филиппа Нетопырина, попросту прозываемого в деревне Филя-Мерин.
Все знали, что мужичонка Филя — лукавый и работать не любит, с ленцой.
Крепкое хозяйство, полученное в наследство от отца, Филя давно бы развалил из-за своей лени, если бы не жена его Маня, форсистая, на редкость работящая и нахальная бабенка. Мужа своего Филю Маня содержала в крайней строгости и, как поговаривали на деревне злые языки, будто бы даже за его лень иногда поколачивала.
И вправду, Филя в присутствии жены необыкновенно лебезил перед ней, называл Маней, Манечкой, Манюшей. Однако злые сплетни насчет побоев категорически отвергал.
Как все ленивые и лукавые люди, Филя любил помодничать. Он брил бороду, носил смешные торчавшие, как у кота, усы и особенно в отсутствие Мани напускал на себя необыкновенную важность: щурился, употреблял разные, самому непонятные выражения и смотрел на всех свысока.
Но стоило появиться поблизости Мане, как Филя замолкал. Его широкое пухлое лицо с маленькими, далеко расставленными глазками, разом как-то тупело, и тогда без приказа или знака своей Мани он не смел сказать ни слова.
За это сочетание гонора перед людьми и трусости перед бойкой женой сразу после женитьбы прозвали Филю в деревне Манин Филя, и так бы и звали, если бы его Маня не съездила как-то в город погостить на две недели у тетки. Там, в кинематографе, она насмотрелась кинокартин с участием знаменитой в то время американской кинозвезды Мэри Пикфорд, которая, как утверждала Маня, очень была похожа на нее. Вернувшись в деревню к своему Филе, и, вправду красивая и ладная, Маня принялась еще больше форсить, а мужу приказала называть себя не иначе, как Мери.
