Во всем безропотно покорный муж на этот раз взбунтовался и, говорят, дело у них доходило до сражения, в котором Филя снова был позорно бит, хотя и продолжал упорствовать, называя свою Маню по-прежнему Маней, а не Мери.
Однако всепроникающая деревенская молва вскоре разнесла повсюду заграничные притязания Мани. И хотя, как и муж, ей в этих притязаниях отказала, Филю же немедленно переименовала вместо Маниного Фили в Мерина Филю. А так как слово «мерин», кроме своего первоначального значения, имеет в русском языке и другое, самостоятельное значение, то деревенские острословы не преминули эти значения подменить, и после все в деревне стали звать Филю не иначе как Филя-Мерин. За гонор и лень его в деревне недолюбливали.
Поскольку в этот раз Филя на собрании был без Мани, держался он с достоинством. Когда Иван после зачтения заявления спросил, почему тот не записался сразу, Филя встал, поправил свой рыжий ус и объяснил:
— Видишь ли, Ванюха, я так понимаю, што в каждом деле должна быть платформа.
— Ну? — шевельнул Иван в усмешке ус. — И што же платформа?
— А поскольку платформа, то, следственно…
— Да скажи просто: Маня не велела — и все, — громко сказал сидевший у окна рядом с Антоном и Иваном Лучининым Прокоп Сутохин.
— Конечно, — не обращая внимания на реплику Прокопа, важничал Филя, — ежели с точки зрения необразованности, то некоторые, по своей преклонности к бабьим предрассудностям, думают, что образованному человеку дважды два: сегодня ты на своей платформе, как индивид приобретаешься, а завтра получил коллективную квалификацию…
— Так што же ты, умник, едрена твоя мать, сегодня к нам на платформу переметнуться задумал? — надоело Антону слушать Филины разглагольствования. — Ты прямо говори, не наводи тут нам тень на плетень! Как ты у нас работать собираешься? Ежели так же, как дома, из-под бабиной палки, то сразу же катись от нас по холодку со своей платформой.
— И еще пусть скажет, зачем он тёлку зарезал, коль в артель вступить собирается, — застенчиво из-за спины Антона вставил Иван Лучинин.
Филя однако не смутился.
— Ежели сказать категорически, то телка хворая была, — и нагловато усмехнулся он в сторону робкого Ивана Лучинина. — А ежели не категорически…
— Да чего его слушать, — крикнул от окна Прокоп Сутохин. — Вон сама Маня идет. Ее и спросить. Ежели она поручится за своего Мерина…
— Так как же, братцы, принимаете вы меня в артель-то, а? — разом обретя дар ясной речи, скороговоркой попросил Филя, трусовато поглядывая на дверь. — Вы уж того, посочувствуйте, примите… А то она придет сюда, язви ее, так…
Все расхохотались. Никакой Мани, конечно, не было. Но с легкой руки Прокопа так и решили: поскольку глава семьи Маня, ее и пригласить на собрание, и заявление дать ей подписать.
Остальные двое подавших заявления хозяев, видя, как обошлись с Филей, приуныли. Но их приняли быстро, без особых затруднений.
Приняли потом и Филю с Маней. А по деревне пошли слухи, что артельщиков уже достаточно и кто долго думает — принимать не будут.
На другой день в артель попросились еще несколько бедняков.
Правда, из деревни, насчитывающей более двухсот дворов, и это был совсем небольшой процент, но Захар видел, что к артели в деревне начинают относиться всерьез, и ждал пополнения.
Однако вышло по-другому.
Началось с коней.
По обычаю в летнее время посылали мужики с лошадьми в ночное своих ребят.
По окончании сева собрали своих лошадей артельщики и отправили их с ребятами в ночное в лесок возле заозерных лугов, недалеко от Глухого лога, где была особенно хорошая трава.
В первые ночи все шло благополучно. А примерно через неделю на рассвете прискакал к Ивану Протакшину перепуганный старший сынишка Захарка и сказал, что четыре лошади неожиданно захромали, а Иванова Воронка нет совсем.
Иван разбудил Захара, Антона, еще двух мужиков, и все кинулись туда, где были кони.
Только около обеда далеко за Глухим логом набрел Антон на Воронка.
Робко переступая тремя ногами, конь тихо двигался в сторону деревни. Передняя нога у него была осторожно поджата, и умный конь, боязливо подпрыгивая на трех ногах, все время держал ее на весу, словно оберегал от нечаянного удара.
Захар тут же послал в район нарочного за ветеринаром, а тем временем около заболевших коней, пригнанных к нему на двор, собрались мужики — и члены и не члены артели.
Конь — самое дорогое для крестьянина. Он его кормилец, его спаситель в беде, его гордость и утеха в праздник. По стати и силе коней, по числу их узнается хозяйственная мощь крестьянина. Нет лошади — бедняк. Две лошади — середняк. Три-четыре лошади под силу только кулаку.
Поэтому несчастье, случившееся с артельными конями, переполошило всю деревню.
Никто не допускал даже мысли, чтобы в крестьянском краю, раскинувшемся на сотни верст, нашелся хоть один человек, который осмелился бы поднять руку на коня, испортить коня, все равно своего ли, чужого ли.
И по деревне пополз пущенный злым языком слушок о божьем наказании.
