Тогда к Захару не спеша подошел Антон. Молча, без слов, боком он оттер от ворот председателя и, став широченной спиной к калитке, грохнул для начала по ней огромным сапожищем. Потом спиной, натужась, слегка подавшись плечом вперед, поддел ее вверх и под громкий металлический звяк чего-то лопнувшего внутри ворот чуть не вывалился в Матвеев двор вместе с калиткой.
Комиссия прошла во двор. Антон отпер изнутри широкие двустворчатые ворота, распахнул их перед толпой, шутливо крикнул:
— Пожалуйте, граждане-товарищи!
Толпа весело хлынула и стеснилась у заборов внутри двора, не решаясь пока проходить ближе к крылечку.
Ребята тоже было придвинулись к воротам всей стайкой, но Антон, увидев их, устрашающе надул щеки и, чуть пригнув колени, взмахнул снизу вверх ручищами.
— Кыш, вы, галчата, семя конопляное! Без вас тут обойдется! — и закрыл ворота перед самыми ребячьими носами.
Делать нечего, пришлось им разместиться на улице: кому у щелей, кому поверх забора, только чтоб видеть и слышать, что творится во дворе.
А шум внутри дома стал слышнее, потом дверь из сеней наконец со скрипом распахнулась.
До самого последнего дня Матвей был уверен, что нависшая над всеми «почтенными» страшная угроза раскулачивания благополучно минует его. На ловко придуманный план разделения хозяйства он надеялся, как на каменную гору.
Еще недавно, заготавливая опись раздела имущества, по которой Федьке доставалось почти все богатство, Матвей не без злорадства посмеивался в душе над Поликарповым и Твердышевым, которые, по его выражению, «метали икру» от страха.
Внезапный, как удар грома, приезд Тарасова, провал женитьбы, бегство Федьки и вынесенное за этим единодушное решение собрания о раскулачивании — все эти события, сама головокружительная скорость, с которой они последовали одно за другим, ошарашили Матвея, лишили его неизменной изворотливости и самообладания.
Немногими зыбкими остатками рассудка, уцелевшими в отуманенной отчаянием голове, умный Матвей еще понимал, что наступившая катастрофа неотвратима, как рок, что она пришла к нему как завершение всей неправой жизни, как ответ за многие нечестные дела, которыми держалось его богатство. Но все в его взбудораженной душе кипело и бунтовало против этого сознания, толкало на протест, на бунт, на борьбу, пусть безрассудную, не обещающую успеха, но единственно способную утолить бушевавшую в его душе ненависть и отчаяние.
Еще с утра, потеряв власть над собой, Матвей с горя напился допьяна и бесчинствовал в своем доме. Бил жену, гонял по дому полоумную Анисью, хлестал топором по столу, по скамьям, по рамам и портретам, по писаным иконам, холодно взиравшим на его горе из своих золоченых риз. Когда же народ подступил к его двору, Матвей вдруг на короткое мгновение поверил, что крепкие засовы его тесовых ворот удержат подступивших «зорителей», и, схватив со стены заряженную пулей двустволку, сжал ее онемевшими пальцами и замер у окна.
Но вот Антон высадил калитку, и Матвей, бросив на пол ружье, с воем кинулся вместе с Матреной на крыльцо.
Все заметили, что он пьян. Его и без того розовое, гладкое лицо стало багровым. Глаза из-под набрякших век, злобно пронизывая собравшихся, перебегают с толпы на комиссию и опять на толпу, а изо рта льется бессвязный вой, перемежаемый отчаянной руганью.
— Разбойники!.. Грабители!.. — орет он, потрясая перед лицом маленькими пухлыми кулачками, дергая их ко рту и кусая суставы побелевших пальцев.
— Душегубы!.. Христопродавцы!.. — вторит он в унисон Матрене.
А та визгливо причитает, обращаясь к толпе:
— Родненькие! Голубчики! Ненаглядные! Заступитесь!.. Не дайте погубить, пустить по миру… Побойтесь бога!.. — взмахивает она руками и плачет навзрыд.
Люди, сперва не разобравши эту разноголосицу, захохотали.
Послышались возгласы:
— Не спелись!
— Кто в лес, кто по дрова!
— Кто богу, кто черту!
— Недружно выходит! Идите к Анне Константиновне, она вас подрепетирует!
И, осмелев, люди начали подвигаться ближе к крыльцу, растекаясь по двору.
Ребята, видя, что взрослым не до них, один по одному тоже просовываются в ворота и устремляются к крыльцу.
И вдруг…
Толпа ошарашенно остановилась, попятилась.
Бабы охнули. Члены комиссии отпрянули от крыльца. Степка с Витькой припали враз похолодевшими спинами к шероховатым доскам забора.
Из сеней, безумно вращая дико вытаращенными глазами, широко расставляя толстые ноги, с диким воем вышагнула на крыльцо полоумная Анисья. В руках ее на солнце блеснули ажурной гравировкой дамасские стволы.
Толпа пятится назад. Матвей и Матрена в немом оцепенении следят за безумной дочерью, руки которой безвольно вздрагивают на спусковых крючках ружья.
Антон, стоявший у ворот и тоже было оторопевший в первое мгновенье, оглянулся на народ и, видя всеобщую растерянность, вдруг приглушенно крикнул:
— Убьет кого-нибудь полудурка проклятая!
И, пригнувшись кошкой, он с неожиданным для его хромоты проворством метнулся к крыльцу.
