Нельзя сказать, чтобы ему как и прежде, все еще очень хотелось иметь ружье. Нет. Честно говоря, наплевать ему теперь на все — и на ружье, и на хозяйство, которое он с таким трудом заводил, и на достаток, который пришел, наконец, в дом. Провались все это хоть сегодня же сквозь землю, только вернулось бы старое время, когда он был беден и оборван, когда у него были друзья, уважение людей и… Он даже мысленно не называет ее ни по имени, ни словом «подруга», «любимая» или еще как… Она просто всегда у него перед глазами: с задумчивым лицом и скорбной складочкой между бровями…
Андрей погружается в задумчивость. Снова начинает переживать свое прошлое, день за днем… Он чувствует, как подступают к сердцу глухая боль и горечь. Хочется удариться об землю и биться, кричать, грызть зубами землю.
…Раз! Раз! Раз! — грызет напильник железо. Потому он и должен двигаться упрямо, непрестанно, до устали, до одури, что только это движение, только ощущение занятости, только этот привычный, любимый труд могут отогнать от сердца нестерпимую боль, подавить ее, заставить не думать…
— Федька с Тосей в сельсовет записываться приходили… — продолжал докладывать Андрею Степка.
Напильник срывается. Острый край пружины до крови раскраивает скользнувшую по нему руку.
— А Тарасов узнал, что Федька сбежал из тюрьмы — и за наган! А тот в окно сиганул и давай Тарасову кулаком грозиться… А Тося… Смотри, смотри, Андрюша, кровь же!
Но Андрей не чувствует ни боли, ни крови.
— Что Тося? — кричит он на Степку. — Досказывай!
— Будто удавиться хотела, да мать из петли вытащила, — робко говорит Степка.
Андрей рывком рвет завязки фартука, бросает его на верстак, одергивает рубаху, стряхивает с себя пыль… Он сам не знает, куда сейчас побежит, к кому, зачем? Но оставаться здесь, сидеть тут одному больше невозможно! Надо бежать… повиниться… Какого черта он отсиживается в своей кузнице, когда люди считают его предателем?.. Когда… она… из-за него в петлю… Да провались оно все пропадом!
Андрей, словно прощаясь, в последний раз наспех оглядывает кузницу, решительно шагает к двери… и сталкивается с Захаром и Тарасовым. Он со страхом вглядывается в их лица.
На лицах обоих сконфуженная улыбка. Чтобы сгладить неловкость внезапного прихода, они торопливо протягивают Андрею руки, здороваются.
Тарасов, как только вошел, сразу взглядом обежал всю кузницу: и горн, и верстак, и наковальню, втянул носом особенный кузнецкий запах угольного дыма и гари, и крылья его носа расширились, затрепетали. Заводской жизнью, дальним родным городом повеяло на него от всего этого, и на усталом лице его появилось мечтательное выражение. Подойдя к верстаку, он берет почти готовое ружье, осматривает его строгим критическим взором мастера и, оборачиваясь к Андрею, удивленно спрашивает:
— Сами?
— Сам, — сдержанно отвечает тот.
— Ого!
Темной, такой же, как и у Андрея, жесткой от мозолей и железа рукой, любовно поглаживает Тарасов стволы, затвор, ложу.
— И кому?
— Себе.
— Да-а… — с легкой завистью вздыхает Тарасов. — Вещь будет на все сто. Стволы-то редчайшие! И работа чистая. Только что же вот без пружин?
— Не получаются у меня пружины! — вздыхает Андрей. — Сколько стали перепортил… То мягкая, как репа, гнется, то, как соль, хрупкая. Взведешь курок, а она щелк — и нету дня работы.
— Да-а, история… — сочувствует Тарасов, рассматривая пружину. — Из косы?
— Из косы.
— А ну, хлопец, принеси-ка нам из дома полстакана соли, — вдруг поворачивается Тарасов к Степке.
Тот, опешив от радости, вскакивает и стремглав несется в избу, но на полдороге вспоминает, что банка с солью стоит в амбаре, и сворачивает туда. Вернувшись, он застает Тарасова и Андрея дружески беседующими у разложенного горна. Натянутости как не бывало! Андрей, мерно покачивая ручку меха, смотрит, как Тарасов разводит в воде соль, и слушает неторопливый спокойный басок гостя.
Захар, усевшись в сторонке на обрубке толстого бревна, с добродушной усмешкой наблюдает за ними. Когда Степка подошел к нему, встав около стены, Захар обнял его за плечо, улыбнулся:
— Сразу видать: два подпилка сошлись.
Степке тоже приятно, что брат так сдружился с Тарасовым, самым главным из района. Может, и в колхоз Андрей вступит…
— Приходилось мне тоже этим ремеслом заниматься, — рассказывает Тарасов, кивая на ружье. — Вскоре после гражданской, когда вернулся на завод. Стоял он, завод-то. Ну и надо чем-то ребят кормить. Где ружьишко кому починишь, где замок, где еще что… Да, а потом, как собрались товарищи, ну, стыдно стало пустяками заниматься — пошли опять в свой инструментальный. С тех пор уже почти десять лет на своем месте. Так бы и не уходил никуда. Вот послали сюда к вам, так верите, иной раз во сне целую ночь у своего верстака стоишь. Проснешься — прямо как дома побывал в своем цехе.
