— Ну, уж если откровенность так на откровенность! И я тебе тоже скажу, муженек мой невенчанный, — побледнев как полотно, шагнула к нему Тося. — Постылый ты мне, ненавистный! Вкрался ты к моей матери, надругался надо мной да еще грозиться сюда ко мне пришел. Порешить хочешь? Да знаешь ли ты, что мне слаще умереть, чем жить с тобой, постылым, ненавистным мужем моим самозваным! Ха-ха-ха — навзрыд истерично захохотала Тося. — Нашел чем стращать! На же, на! Где твой нож двухперый с костяной ручкой! — задыхаясь, всхлипывая и смеясь, вскричала Тося. В неистовстве она рванула ворот своей рубашки: — Ну что? Не смеешь? Мало тебе этого? Так я еще скажу… С той минуты, как отбили вы от меня с родней своей моего милого… как женили его… обманом… Ничего не желала я, кроме смерти… И ты… ты… постылый насильник мой, хоть надругался, сильничал надо мной, а все равно… не забыла я его! Его… его одного любила, люблю и любить буду! А тебя — ненавижу! На, бей! На…
Федька не дал договорить ей, схватил Тосю за ворот рубашки и, притянув к страшному лицу своему, зашипел.
— Ах, не забыла?! Не забыла, подлюга?! Ну, так забудешь! — со страшной силой отшвырнул он ее на пол. — Ну, так не пришел еще твой час! Сперва ты об ём наревешься. Когда он вместе с Тарасовым на тот свет отправится, только тогда твой черед настанет!
— Об нем?! Нет, врешь ты, опенок поганый. Не его и не Тарасова, а сперва тебя в землю закопают! — вскакивая с пола с сухими, горящими ненавистью глазами, в голос закричала, почти завизжала Тося.
И вдруг, повернувшись к двери, кинулась вон из горницы. Федька бросился ей наперерез, но она, встретив его у дверей, с такой силой отшвырнула от себя, что тот отлетел к столу, повалил несколько стульев и, не удержав равновесия, упал на пол.
Тося тем временем выскочила из горницы и, метнувшись по полутемной кухне, схватила стоявший за печкой толстый деревянный брус. Когда она подбегала с этим брусом к дверям горницы, оттуда к ней снова кинулся Федька. Но она с кошачьим проворством захлопнула двустворчатую дверь горницы так, что тот, разлетевшись, ударился об нее головой и, пока потирал ушибленное место, брус, сухо ляскнув, лег в две крепкие стальные скобы со стороны кухни. Федька с Домной оказались запертыми.
Обессилев, Тося, чувствуя ужасное головокружение, измученно опустилась на пол и потеряла сознание.
Очнулась она от страшного грохота, сотрясавшего весь дом. Федька ломился в дверь. Не помня себя от страха, не понимая, как это она, такая робкая и несмелая, могла все сделать, Тося вскочила и, не чуя под собой ног, кинулась вон из дома. Мысль о том, что Федька как только сломает дверь, обязательно направится к Андрею, настолько овладела ею, что она сломя голову побежала к Кузнецовым. Но вспомнив, что на ней одна лишь коротенькая рубашка с разорванным воротом, она взглянула на свои голые ноги и, в ужасе закрыв лицо руками, устремилась к единственному близкому человеку, к которому можно сейчас в таком виде явиться и который сможет помочь задержать Федьку, к Анне Константиновне.
Выслушав бессвязный рассказ Тоси, Геннадий Иосифович быстро оделся, сунул наган в карман, бросил жене:
— Беги скорее, буди Захара с Тарасовым! А я задержу его, не дам вырваться из горницы.
Когда спустя несколько минут запыхавшиеся Захар с Тарасовым вбежали в распахнутые двери ильичевского дома, они застали там насмерть перепуганную Домну да Геннадия, который сконфуженно осматривал ослабнувшие скобы у дверей горницы.
— Глупая девчонка, не могла как следует запереть преступника! — с досадой выругался он в адрес Тоси. — Ушел из-под самого носа!
Назавтра Степке не пришлось бежать к Захару, как между ними было условлено. Андрей не вернулся ни в этот день, ни в следующий.
Только через три дня исхудавший, осунувшийся приехал он на загнанной лошади вместе с незнакомым мужиком из соседней деревни.
За это время он успел съездить на станцию, поступить там в депо на работу, а сейчас вот вернулся, чтобы приехавшему с ним мужику продать свое хозяйство.
Они обходят двор, осматривают постройки, инвентарь. Только в кузницу не заглядывают.
Мужик покупает хозяйство для сына, которого недавно женил и решил отделить. А сын не кузнец. Кузница ему ни к чему.
Покупатель долго рядится с Андреем, снова обходит двор. Он дает очень маленькую цену за все имущество, но Андрей махает рукой и в конце концов соглашается.
Они садятся в избе за стол. Покупатель достает из кармана бутылку водки. Пьют магарыч. Когда бутылка распита, Андрей лезет в сундук, достает другую, снова наливает стаканы, усмехается:
— Что же мне с кузницей теперь делать? Не с собой же везти.
Захмелевший мужик хлопает ладонью по столу.
— Ладно! Беру и кузницу твою — получай еще четвертную. Только чур уговор: все, что там у тебя построено — все эти верстаки, тисы, наковальни — все выломать, все повыкидывать. Я там хлев оборудую. Корове же ни к чему твои кузнечные принадлежности.
— Эх! — вздыхает Андрей. — Не думал я, что отцовское наследство самому на хлев переделывать придется!
