— Что же уезжать, раз жалеешь? — сочувственно говорит мужик. — Оставайся. Я себе другое хозяйство куплю. Теперь многие из села уезжают.
— Оставаться?! — вскричал Андрей. — Чтобы люди пальцем показывали? Барахольщик, мол, Кузнецов, подпевала кулацкий? Нет, не бывало еще того, чтобы Кузнецовы над собой смеяться позволяли. Я себе везде кусок хлеба добуду. Вот они, — потряс он руками, — не продаю ведь, с собой везу. Меня и сейчас в депо ждут не дождутся, кузнец у них заболел.
— Ну, коли так, идем ломать, — говорит мужик вставая. — Покончим все — и с богом.
Они оба направляются в кузницу.
Только тут Степка вспоминает наказ дяди Захара и бежит в сельсовет. Вбежав в полутемное помещение совета, он крикнул:
— Дядя Захар! Андрюша приехал! Кузницу ломать пошли!
— Как это кузницу ломать? — строго прищурил узкие глаза Тарасов, поднимая голову от стола.
Степка смущенно попятился, досадуя на себя, что принял одиноко сидящего за председательским столом Тарасова за Захара. Но отступать было уже поздно. Тарасов впился зрачками в Степкины глаза, спрашивал:
— Как это так: ломать кузницу?
— Продает он хозяйство и кузницу тоже, — несмело объяснил Степка, все еще робея перед Тарасовым.
— Ну и что же?
— Так дядя же тот не кузнец! Ему хлев нужен, а не кузница.
— Ну, хлопец, видно, порядком твой брат задурил. — Тарасов встает из-за стола. — Нет Захара-то. Придется мне пойти.
Быстро шагая к дому Кузнецовых, он не то поучая Степку, не то рассуждая сам с собой, говорит:
— И, видать, дошло у него дело, у брата твоего, до самой последней крайности, если свои же орудия рушит… А я ведь его за сознательного принял. А?.. Даже обрадовался, что своего, мастерового человека встретил… Ведь как-никак, а мастер он знатный, брат-то твой. Не зря Захар с ним так возится.
Из дверей и окон кузницы поднимались столбы пыли, разносился звон, грохот. Лицо Тарасова помрачнело. Он ускорил шаг. Но, подойдя к дверям, убедился, что опоздал. Верстак уже сломан. Тисы выброшены на улицу, наковальня на полу. Новый хозяин откатывает лопатой и стульчак, чтобы тоже выбросить. Андрей принимается ломать горн.
Тарасов, стоя на пороге, старается подавить охвативший его гнев. С самых малых лет, еще с детских игр на фабричной окраине, вместе с мазутом, навечно въевшемся в руки, впитал он в себя суровое уважение рабочего человека к орудиям своего труда — станкам, машинам, инструменту. И сейчас, стоя на пороге этой старой кустарной кузницы, он вспоминает, как много лет назад вернулся с товарищами в почти также вот разоренный за время войны цех своего завода. Как трудно тогда было все восстанавливать, все начинать сначала… И как кляли они тогда тех, кто поднял руку на рабочее народное добро!
— Что за разгром? Кто позволил?! — строго крикнул он, приближаясь к Андрею.
Застигнутый врасплох, Андрей оглянулся.
— Кому какое дело, что я со своим добром делаю? — угрюмо пробормотал он, глядя куда-то под ноги Тарасову.
— Эх ты, дурная твоя башка! — подходя к нему вплотную, с суровым упреком воскликнул Тарасов, все еще надеясь образумить строптивого кузнеца. — Ты только подумал бы, что делаешь? Сколько поту отцу твоему все это стоило? Сколько труда?! Ты же все одним махом разрушить задумал. Из-за чего? Из-за дури? Из-за гонора твоего пустого?
— Прошу меня не учить! — оправившись от первого смущения, мрачно сказал Андрей, все так же не глядя на Тарасова. — Я имущества не лишен и имею право продать его. Вы ведь меня пока только в подкулачники зачислили, — криво усмехнулся он.
— Ну, что ж! — холодно ответил Тарасов. — Продавать — продавай. А разрушать — не позволим. Кузница колхозу нужна будет. Понятно?
— Мне понимать нечего. Вон теперь хозяин кузницы, — угрюмо кивнул Андрей на растерявшегося покупателя. — Он купил, он и распоряжается — ломать или не ломать.
— Сколько заплатил? — строго спросил Тарасов, подходя к мужику.
— Четвертную.
Тарасов лезет в карман своего потертого пиджака, достает червонец, потом из другого вытягивает трешку, шарит в карманах брюк, еще находит две пятерки, подает все мужику.
— За двумя рублями в совет зайдешь, дополучишь. Ясно? — с иронией оборачивается он к Андрею.
— Ясно, — упрямо сдвигает брови Андрей. Он быстро вытаскивает из кармана полученную недавно за кузницу четвертную, сует ее в руки ошарашенного покупателя, говорит Тарасову:
— Ясно? Моя кузница! И денег ваших мне не надо!
Он берет с окна большой висячий замок, подходит к дверям, молча, ни на кого не глядя, стоит, ожидая, когда все выйдут.
Когда Тарасов последним покидает кузницу, Андрей вешает на дверь огромный замок, запирает его на два оборота и, размахнувшись, забрасывает ключ далеко в траву.
Тарасов, зло прищурившись, тихо как бы про себя говорит, вслед уходящему из двора Андрею:
— Ну, вражина! Правду Геннадий Иосифович говорит. Вражина, да и только!
Вбежав в избу, Андрей крикнул Анне:
— Собирайтесь! Завтра, чтоб ноги нашей в деревне не было.
Анна принялась жалобно голосить, причитать про чужую сторонушку, про сестер, про родных, которые здесь остаются.
