Сонг говорит: "Спасибо, Ле Тхи. Дальше: было сражение, и доблестные бойцы Фронта разбили американских империалистов и пехотинцев их наемной марионеточной армии. Было убито восемьсот противников. Одна четвертая убитых противников были пехотинцами наемной марионеточной армии, а остальные – американскими империалистами. Сколько американских империалистов было убито в сражении?"
Одна рука поднимается вверх.
Сонг говорит: "Ле Тхи".
Ле Тхи говорит: "Было убито шестьсот империалистов".
Сонг смеется: "А ты сегодня просто молодец, Ле Тхи".
Ле Тхи хихикает. Краснея, говорит: "Да, молодец".
После урока Сонг переодевается, и мы отводим класс на рисовые поля.
Каждый вносит свой вклад в уборку урожая.
Мы срезаем рис под тяжелыми горячими ударами солнца – день напролет, каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в деревне.
Когда наконец-то кончается день, и мы прекращаем срезать рисовые побеги, мы с Сонг носимся босиком по дамбе, играем в догонялки. Очень важно добраться до дома до сумерек и освободить тропинки для духов предков, которые каждый день гуляют по деревне.
Мы пробегаем мимо буйвола, который разлегся в грязной луже. Бу реально тащится.
Слышен грохот ссыпаемого риса. Мы видим, как женщина купает ребенка в колодезном ведре. Проходим мимо хижины, из-за плетеной двери которой в илистую лужу писает мальчонка.
Жители деревни возвращаются с полей, а солнце оранжевой кляксой висит за зеленкой. Мужчины и женщины, что рыбачили на реке, вытаскивают лодки из воды. Выбрасывают на песок черные сети между лодками.
Берег реки усыпан высокими кокосовыми пальмами, бамбуковыми порослями, кое-где растут хлебные и огненные деревья. Ветер шевелит пальмовые ветви, и они тихо трутся друг о друга.
Женщины постарше залезли в реку, стоят по колено в бурой воде, шлепают бельем по торчащему из воды стиральному валуну, полощут белье в резвых струях воды.
Жизнь в освобожденном районе: в самом центре деревни с дюжину маленьких черных свинюшек хрюкают и роются в корнях гигантского банана. Единственная в деревне машина уперлась в ствол банана: ржавый остов старого французского броневика.
В этой деревне нет: электричества, рекламных щитов, водопровода, телефонных столбов, ресторанов, льда, мороженого, телевидения, автострад, пикапов, замороженной пиццы.
Хижины в этой деревне настолько естественно сливаются с буро-зеленым ландшафтом, что кажется, будто растут они прямо из земли как большие квадратные растения.
Когда я только появился в деревне, больше года назад, я сказал себе: "Эти люди – не индейцы из наших резерваций. Эти вьетконковцы – не мутанты-азиаты, как те вьетнамцы, которых я знал, когда был морпехом, это не жалкие, павшие духом люди, культура которых – всего лишь копия, а самоуважения ноль, не продажное ворье, бессовестные голоштанные попрошайки и потаскухи – тихуанские мексиканцы. Эти вьетконговцы – совсем иная раса. Они исполнены гордости, нежности, бесстрашия, беспощадности и невыносимо вежливы.
Когда я проснулся тогда, в первый день, я думал увидеть перед собой япошку-офицера с лошадиными зубами, в очках со стеклами толще стенок в бутылках с "кокой", с самурайским мечом в одной руке и букетом подожженных бамбуковых побегов в другой. Но бамбуковые побеги под ногти мне никто не загонял.
Сонг объясняла мне потом: "Мы не пытаем. Мы критикуем".
Века нищенского существования на грани вымирания от голода и нескончаемая война не озлобили вьетнамцев, не лишили их чувства сострадания. Культура у них древняя, и была у них еще до войны.
Год назад я выглянул в окно дровосековской хижины и увидел отряд детишек с бамбуковыми ружьями, они пытались сбить игрушечный бамбуковый самолетик, подвешенный на ветке.
– Бат онг май! Бат онг май! – скандировали детишки: "Американца поймали!"
Само собой, говорил я тогда по-вьетнамски как туземец по-английски, и решил, что они говорили нечто вроде "В огонь неверного!"
Когда Сонг пихнула меня обратно на циновку и обтерла лицо влажной тряпкой, я проорал: "Баочи! Баочи! Баочи!" И добавил: "Я не Джон Уэйн, я всего лишь его печенюшки ем!"
Корпус морской пехоты отправил меня во Вьетнам в качестве военного корреспондента Корпуса морской пехоты.
Это было еще до того, как я вывел из себя майора-служаку в Хюэ, и доигрался – опустили в хряки. Мы, корреспонденты, носили нашивки "Баочи" на куртках тропической формы, и всегда говорили, что если нас будут брать в плен, мы будем орать "Баочи" – "газетный репортер". И тогда гуки из СВА подумают, что мы большие шишки, гражданские репортеры из Нью-Йорка, и не станут расстреливать нас в затылок.
Само собой, Дровосек знал, кто я такой, потому что именно Дровосек нашел меня, валявшегося без сознания у речного берега, в миле от деревни, и притащил меня домой на собственной спине – холодной темной ночью, больше года назад..
Никто не знает, как я оказался у речного берега.
Больше года уже Дровосек меня изучает. Больше года уже вьетконговцы пытаются обратить меня в свою веру на благо дела своего. Больше года уже я притворяюсь, будто обращаюсь.
