В корчме стало тихо. Все молчали. Только дед Иван, ни на кого не глядя, проворчал себе под нос:
— Гм… Еще целует… Иуда!
Первым отозвался староста:
— Бог с ним, Илия. На этот раз прощаю, но в другой раз смотри не попадайся.
Не успел крестьянин, дрожа теперь от радости, а не от страха, убрать свой кошель, как кто-то с улицы крикнул:
— Эй! Чья тут лошадь! Лошадь пала! Подыхает! Чья лошадь?
Услыхав это, крестьянин выскочил на улицу. Мужики высыпали следом. Возле корчмы стояла телега, а рядом с ней прямо в упряжи лежала лошадь. Видно, правду сказал крестьянин. Все принялись помогать. Ухватили больное животное — кто за хвост, кто за голову — и поставили на ноги. Каков был хозяин, такова и скотина: низкорослая, исхудалая, с облезлой шкурой. Она едва держалась на ногах, глаза были темные, мутные, будто слепые.
Крестьяне шумно толпились вокруг и, перебивая друг друга, давали советы. Дед Иван заявил, что бока у лошади, кажется, вздуты, и потому неплохо бы дать ей английской соли. Кто-то другой предположил, что лошадь простыла и ее нужно растереть. Тогда Татар-Христо схватил с земли клок сена и начал растирать ей живот и спину. Он растирал до тех пор, пока сам не вспотел. Лошаденка, казалось, немного оправилась.
— Накинь ей что-нибудь на спину и поводи, — сказал староста. — Поправится, не беспокойся. Только води, не давай ей стоять на месте. — И, обернувшись к Илии, добавил: — Сбегай к нам. Скажи, чтоб дали немного хлеба и брынзы, пусть человек подкрепится.
Староста вернулся в корчму. За ним пошли и остальные.
Крестьянин остался один и принялся вываживать лошадь.
Наступил полдень. Некоторые крестьяне ходили домой обедать, другие оставались сидеть в корчме. На чужого мужика никто не обращал внимания. А он все водил и водил свою лошадь, все более обеспокоенный тем, что ей не легчает.
Стемнело. Густая листва садов почернела, луга и нивы исчезли во мраке. Над черным гребнем холма зажглись звезды. Было тепло.
У лошаденки уже не было сил, и она опустилась возле телеги. Крестьянин стоял рядом, в темноте. На телеге так и остался лежать нетронутый кусок хлеба. Улица опустела, только в корчме все еще горел свет, оттуда доносились звуки волынки, слышно было, как танцуют рученицу. Немного спустя из корчмы вышел Торашко-каменщик, он взглянул на крестьянина, но или не разглядел, или не узнал его. Покачнувшись, он двинулся вперед.
— Знать никого не желаю! — крикнул он. — Я живу в Портартыре!
И, проскочив вперед больше, чем надо, повернул и устремился по улице, ведущей в гору.
Крестьянин остался один. Вокруг никого не было, да и никто не в силах был ему помочь. Он опустился на корточки возле лошади. Потом сел прямо на землю и положил голову лошади себе на колени. На него смотрел большой, полный страдания глаз, в котором отражалась яркая лучистая звезда.
Далеко разнеслась слава о Сали Яшаре, знаменитом тележном мастере из Али-Анифе. Не бывало еще в Али-Анифе такого мастера, да кто знает, будет ли когда. Об окрестных селах и говорить нечего: там таких не видывали. Не было такого мастера даже в городе, а ведь город этот лежал посреди бескрайней равнины, от него лучами в разные стороны расходились дороги, и с незапамятных времен жили в нем самые прославленные умельцы — мастера тележного дела. Так уж оно сложилось. Однако всех превзошел Сали Яшар, потому что был у него дар от бога. Было это делом случая, как волей случая появляются в селах те знаменитые знахари, что вылечивают самые тяжелые недуги и иной раз какими-нибудь травами, куском раскаленного железа или просто несколькими словами возвращают жизнь умирающим.
И впрямь было в Сали Яшаре что-то, делавшее его похожим на этих людей. Как всякий кузнец, был он человек здоровый и сильный, а нравом — добрый, тихий, задумчивый. Говорил он мало, но то немногое, что слышали от него, было всегда умно, ясно, обдуманно; и тем, кто слушал, всегда казалось, что в глазах Сали Яшара остается еще много чего-то недосказанного, затаенного, скрытого. Будто в душе его был другой, невидимый кузнец, который тоже работал, тоже ковал; и только искры и отблески этого внутреннего огня светились в задумчивых глазах мастера. Это был простой человек, с черными от работы руками; он ковал железо, мастерил телеги, а вид имел мудреца и невольно внушал уважение даже тем, кто его не знал и ничего не слыхал об искусных его руках.
Была у него привычка, хорошо известная односельчанам: каждый вечер, незадолго до захода солнца, в час, который всякому показался бы слишком ранним, Сали Яшар разом прекращал любую работу и закрывал мастерскую. Ученики и подмастерья наскоро умывали перепачканные углем лица и расходились. Никакие увещания, никакие просьбы не могли заставить Сали Яшара задержаться дольше и закончить работу, какой бы срочной она ни была.
— Сделаем, — говорил он. — И завтра будет время, и завтра божий день.
