Поляки каждый день у нас; я пою, а он аккомпанирует на скрипке. Большой поляк рассказывал сестре, что Гримальди был в Варшаве влюблен и его возлюбленная умерла, он был в отчаянии и хотел застрелиться, выкопал свою возлюбленную из могилы, так что едва могли ее у него отнять. Мы теперь опять боимся, потому что, по-видимому, ему очень уж нравится панна Катарина, и он сказал: «Я не знаю, что со мной делается, четыре года как умерла моя невеста; я был в Париже, Вене, Варшаве и не хотел видеть ни одной девицы, а теперь в Полтаве я не могу часа усидеть дома: что-то меня сюда тянет». Вот несколько дней как он грустит, просит… и я должна его пожалеть, так как большего он не смеет требовать, а лишь все твердит, что от этого зависит его жизнь. Я смеюсь, и это делает его надолго сердитым. Филиппка Бервиц насмешил меня: он всегда торчит у дверей, когда Гримальди здесь, и сердится, когда тот сидит возле меня. Вот верный-то слуга! Сестра сказала длинному поляку — так зовем мы Леманского, — что я невеста, и показала ему портрет Бервица.
Вчера вечером я была в церкви, оттуда мы пошли к одной имениннице, Варваре Рутышевой, после обеда мы были опять у другой, у полковницы Штемпель, а на вечер — у попадьи.
Воскресенье было у нас необычайно оживленно; в субботу приехала Мещерская с дочерью из Харькова. К обеду были полковник Пульев, Шплицтессер, перед обедом — адъютант Заиончека; он прислал поблагодарить за письмо, которое ему переслала сестра через князя. Он весьма красивый молодой человек, но поляк. От Меншикова мы получили письмо; он пишет: «К Екатерине Васильевне не пишу, боясь наскучить», — значит, опять надулся. От матери Бервица мы часто получаем письма. В воскресенье вечером был священник, с женой и всеми детьми. Они танцевали и играли комедию. Сегодня был опять адъютант Заиончека и принес письма, которые он просит через Г. послать родственникам его генерала, а чтобы сестра ничего не опасалась, они не запечатаны. Некоторые написаны по-французски, я только что прочитала; между прочим, генерал пишет одной даме, что его адъютант вернулся домой от генеральши Резвой и в восхищении от ее доброты и приветливости, а меня нашел премилой, а в особенности мою маленькую ножку, которая достойна удивления. Сегодня я его не видела…
Тут обрывается дневник Катерины Васильевны, и с ним прекращаются и эти милые, смешные страницы провинциального романа. Катерина Васильевна прожила еще долгих пятьдесят шесть лет, постепенно старилась, замуж не вышла, и один за одним уходили ее поклонники: Гельмерсен, Бервиц, Николаша Меншиков и адъютант Заиончека, который восхищался ее прекрасной ножкой. С портрета, висящего в красной гостиной Мариенгофа, глядят на нас строгие, но добрые глаза начинающей стариться женщины. Так незаметно прошла ее жизнь, и что же осталось от душистых страниц, ее юности, кроме нескольких строк, написанных девичьей рукой?
Катерина Васильевна, госпожа Фраполи с семейством, «капельмейстер-итальянец со страшно длинным носом», несчастный господин Бервиц и «добрый господин Таптыков» — все вы жили, радовались, печаловались, мечтали и любили. Все вы, маленькие и большие, значительные и незначительные, думали ли вы, что когда-нибудь будут читать вашу жизнь? Я, надеюсь, не оскорбил ее. Я позволил себе развернуть страницы вашего маленького существования, которое нас теперь так занимает. Белая простая бумага и простые чернила, которыми, скрипя, наносило ваше гусиное перо ваши слова и мысли, быть может, казались прежде ненужными и незначительными. Но нам они нужны, нужны потому, что у нас слишком мало своей личной, наивной жизни. Простите меня, если я позволил себе к вам вторгнуться.
Нигде не гибнет столько произведений искусства, как в России. Памятники художественной старины, последние остатки былой красоты исчезают бесследно, и никто не поддержит того, что некогда составляло предмет восхищения современников. В этом отношении судьба наших кладбищ особенно плачевна.
Запущенные, забытые памятники петербургских кладбищ доживают свои последние дни, и если теперь же о них не вспомнят, то через несколько лет все то немногое, что осталось от красивого прошлого нашей жизни, все это будет только одним воспоминанием. Осенние дожди, злые зимние морозы — вместе с нашими вандалами — окончательно изгладят из памяти имена умерших и работы тех немногих русских скульпторов XVIII века, которые еще так мало исследованы. Жутко смотреть на запустение петербургских кладбищ, где похоронено столько замечательных людей, где еще сохранились памятники Козловского, Мартоса, Рашетта и Демут-Малиновского.
