— Вот ты говоришь о теплых краях… А по-моему, где положен твой труд, там тебе и тепло. Без дела даже в самой жаркой стране человеку зябко, это точно!.. Случай был со мной: уговорили ехать на Кавказ подлечиться, нога что-то крепко беспокоила. Слов нет, места там подходящие, спервоначалу не знаешь, на чем глаз остановить: тут красиво, а дальше — и того лучше. Эх, думаю, жаль, мало сроку, всего месяц один, а люди весь век в такой благодати проживают. И одежки особой, как ты говоришь, не требуется: летом, к примеру, взял тряпицу, обмотал пониже спины — вот тебе и костюм!.. С неделю ходил, приглядывался, дивился всему, а потом скука ко мне начала приставать. Что ни день — одно и то же: красиво, тепло, на работу никто не наряжает… Не поверите: сплю и во сне вижу тополя по Чурайке, рощи наши, поля, и будто новое хранилище строится, бревна обтесываю. Няни будят: мол, чего это вы, больной, рукам своим во сне волю даете! Да-а, житуха была… Кормят, точно боровов-откормочников, выпускают в садик на прогулочку, укладывают в пружинную кровать, словом, всё за тебя делают, разве что не ходят в известное место… Там, брат, чуть ли не за каждым цветочком специальный человек ухаживает, во! Ну-у, насмотрелся… Кое-как дождался срока, выписался и низко всем поклонился: спасибо за ласку, но сюда меня больше ни за какие пряники не заманишь, не-е-т!.. Конечно, разок стоит такие прелести на себе испытать, земля велика, чудес на ней всяких великое множество. А родина — она и есть родина, хороша ли или чем малость не вышла — все одно, твоя она! И за климат ты зря ее обижаешь, Иван. Такой климат, может, поискать еще надо! За морем, как говорится, теплее, а у нас — светлее. Мне, например, лучшего не надо, потому как здесь все знакомо, привычно, будто друзья сызмальства: и тополя эти, и поле. Иначе и быть не может: выходит, породнился человек с местностью через свой труд. Я так смотрю: должен человек на земле память по себе оставить, чтобы люди сказали: "А ведь это дядя Олексан строил, его рук дело!.." Коли скажут про тебя такие слова, можешь быть спокоен: не зря хлеб жевал да землю топтал, значит, был ты тут как раз на своем законном месте! А ты говоришь: "Теплые страны, шерстяных штанов не требуется…" Глупа та птица, которой свое гнездо не мило!
Я впервые вижу дядю Олексана таким взволнованным, и говорит он очень хорошо, хочется, чтобы говорил еще и еще. И что меня удивляет: образования у него немного, может быть, окончил пять классов, а то и меньше, но откуда такая сила в его словах? Где те родники, что питают его безмерную веру в жизнь, веру в хорошее? Он и с одной ногой стоит на этой земле куда прочнее, чем Боталов! А я? Будет ли у меня когда-либо такая надежная опора под ногами? Да, земля тверда, только не всякий стоит на ней так же твердо, непоколебимо, как дядя Олексан.
Эх, как мне не хватает этой самой опоры! И где мое "законное" место на этой большой земле?
Наконец, с фермой мы покончили. Дядя Олексан неспешно обошел кругом, осмотрел наши труды придирчивым глазом и сказал: "Кажись, все, дело к концу". И, подмигнув мне, добавил: "А дело без конца — что кобыла без хвоста! Смекай, Олешка".
…Теперь мы готовим сруб под новый свинарник, весной его поставить на фундамент — дело нехитрое. Нас, строителей, собралась целая бригада: зимой в колхозе дел меньше, мужчины свободные. Работа идет весело, дружно, наверно, по всему Чураеву слышно, как мы распеваем плотницкую "Дубинушку":
— Эх, старушка-матушка, да ещ-що…
Это густым, осипшим на морозе голосом выводит дядя Олексан. Чуть выждав, мы разом выдыхаем из десятка грудей:
— …взяли!
Толстое, в два обхвата, мерзлое бревно с удивительной легкостью устремляется наверх: это так называемое "череновос" бревно. А после я смотрю и не верю своим глазам: неужели этакую махину подняли мы? Да, великая вещь — артельная работа. Дядя Олексан не зря часто повторяет любимые свои слова:
— Одному и щепочку поднять несподручно. Потому и плотники завсегда артельно работают. Дружно не грузно, а врозь хоть брось, как в пословице говорится. В одиночку и мед горек, а в семье каша гуще!
Я стараюсь изо всех сил, бегу туда, где труднее. Плотники — народ на язык острый, чуть заметят, что "волынишь", без хитростей в глаза скажут, насмешками изведут. И сразу пропадет всякая охота "волынить". Бедняге Часовому дядя Олексан как-то во время перекура посоветовал:
— Ты, Иван, через силу не старайся, надорвешься… Ежели чирей у тебя на загривке сидит, не беспокой его, пущай дозревает…
И посыпались со всех сторон участливые замечания, советы:
— Ишь ты, хозяина сыскал, а!
— Как бы не раздавил ты своего барина раньше времени, Иван!
— Э-эх, надо же такому случиться…
Часовой растерянно жмется, озирается кругом и бормочет:
— Ну что вы, мужики… Чирья у меня и не бывало, откуда взяли? Шутники, ей-богу…
Довели-таки человека: теперь Часовой чуть ли не первым подставляет плечо под лесину, согнувшись в коленях, идет мелкими шажками, кряхтит: "Ах, мужики… такое скажут… Напраслину возводят, другой послушает и поверит…"
А дядя Олексан подбадривал нас:
