Я посмотрел на свой рукав, а на нем застыли беленькие капельки молока… Хорошо — выручил Часовой: он принялся охать и жаловаться на свою неустроенную жизнь:
— С детишками просто беда! Дровишками с лета не запасся, просил у бригадира лошадь, а он — "потом" да "некогда"… Утром по избе зайчишки бегают! А ведь дите — оно тепло любит. Прямо беда, хоть ложись да помирай…
Дядя Олексан молча слушал его жалобы, сжав челюсти, играл желваками. Потом сказал сердито:
— Брось канючить! Слюни распустил: "детишки, дровишки!.." Надо было раньше об этом подумать, а ты вот… как запрягать — так дугу загибать. Ваш брат не перекрестится, пока над куполом гром не грянет! Э-э-э, богомолец… Не так ты живешь, Иван, вот что! Женился бы, что ли, правильно подсказывают тебе девчата. И зря ноешь: не те времена, чтоб люди без дров помирали!
Дошли до конторы, здесь дядя Олексан круто свернул и, поскрипывая деревяшкой, захромал к крыльцу. За ним на снегу остался причудливый след: узорчатый отпечаток кирзового сапога, а через шаг — круглая ямка от деревяшки. Похоже, будто прошел великан с батогом.
А на другой день, хотя все лошади были заняты, Алексей Кириллович все-таки выделил пять упряжек с возчиками, и целый день они подбрасывали от колхозной делянки хворост, сухой вершинник, развозили по домам колхозников. В первую очередь поддержали дровами хозяйства многодетных женщин и одиноких старух, вроде нашей соседки Чочии. Во двор Боталову свалили три огромных воза хвороста: Часовой, по-видимому, числился в списке остронуждающихся… Я догадался, что вчера вечером дядя Олексан заходил в контору не просто покурить. Хорошее он дело сделал, а Часовому, должно быть, и невдомек. Еще и помолится на ночь во славу божью!..
Сегодня, во время перекура, как-то сам собой возник разговор: где, в каких краях жизнь человеку дается легче. Разговор этот затеял Часовой. Захватив по привычке из чужого кисета полгорсти махорки, он завздыхал:
— Человеку в жизни по-разному везет… Другие, глядишь, родятся и живут до самой своей смерти в теплых краях. Ни одежонки, ни избы не требуется, живи да и только! А у нас что? Три, от силы четыре месяца в году теплом пользуемся, а остальное — зубами стучишь! Зима — готовь шубу да дрова. Что и говорить, Живут люди в жарких странах, во-от живут!.. Видно, господь бог кому как на роду напишет: одному в холоде родиться, а другому весь век в теплой стране жить…
Часовой блаженно щурится, будто и в самом деле нежится под благодатным тропическим солнцем. А дядя Олексан выпрямил хромую ногу, чертит деревяшкой бороздки в снегу и необыкновенно миролюбиво, будто нехотя, отзывается на слова Боталова:
— Чудной ты, Иван. Временами послушаешь тебя — ну, чисто малый ребенок… И родина тебе, видать, по боку, лишь бы спину солнышко пригревало, да живот от сытости пучило. Без роду, без племени человек… Да разве в том жизненная цель, чтобы пузо свое набить да на солнце пузыри пускать?
— А то как же? — искренне удивился Часовой. — Только и есть, что человек ломает себя за кусок хлеба да за теплый угол! Ну, другой раз выпьешь чарочку не во гнев господу…
Дядя Олексан несогласно помотал головой, нагнувшись, подобрал щепочку, переломил пополам. А в глазах — веселые искорки.
— Эте-теть, Иван, видом ты орел, а умом — тетерев! Тебя как за штаны покрепче возьмешь, тут и богу твоему крышка. Небось сам говорил, дескать, человек на земле проживает временно, вроде как в гостях у мачехи, а постоянная его прописка — там, за гробом… Твои слова? Ну то-то! А что-то не видно по тебе, что ты в гостях! Вишь, на этом свете хочешь удобнее устроиться? Чтоб и пельмени были, и ватрушечки, и перина пуховая, да еще и чарочка ко всему этому? Э-эх, Иван, я тебя насквозь, как через рентген, просматриваю, понял?! Когда тебе сподручно, бога своего ты загоняешь в самое дальнее стойло, точно яловую коровенку! А жизнь, скажу тебе прямо, везде на одну колодку: без труда не вынешь рыбку из пруда. А вынешь — вот тебе и пища. Человек без дела — кто он есть? Тьфу, — и только!
Дядя Олексан сплюнул в снег, притоптал то место сапогом.
