Она высвободила из-под одеяла высохшие за время болезни руки, поправила выбившиеся из-под платка космы волос: Глаша не должна видеть ее в таком запущенном виде. Нет, нет, теперь снова все стало на прежнее место, скоро она поправится и станет на ноги. Ведь радостная весть для человека лучше самого дорогого лекарства!
Задыхаясь, Олексан шагнул к матери, удержал ее дрожащими руками:
— Анай, не надо, не надо вставать! У Глаши нет ребенка!
Зоя упала на спину, с минуту лежала, не в силах отдышаться. Не дрогнув ни единым мускулом на изможденном, восковом лице, она одними губами спросила:
— Где ребенок? Где? Вы его… прячете от меня? Он не ваш, он мой, моей крови! Покажите мне его…
Лишь бы не слышать этот слабый, но требовательный шепот! Олексан закричал, не в силах больше сопротивляться страшному напряжению:
— У Глаши нет ребенка, слышишь? Нет! Она родила неживого… Если б Глаша тогда не ушла к отцу, он бы родился живой, слышишь, анай? Поздно спрашивать внука, поздно!.. — Голос его оборвался, он отшатнулся, закрыл лицо руками и, глухо застонав, кинулся прочь. Точно слепой, натыкаясь на вещи, он добрался до кровати и бросился ничком, сотрясаясь от тяжелого, мужского плача.
Осень в этом году на редкость сухая. Дни стояли теплые, безветренные, пожелтевшие листья бесшумно срывались с веток и, медленно, плавно кружась, ложились к подножию родного дерева. Акагуртские школьники, возвращаясь с уроков, бегают по канавам, заполненным до краев шуршащими желтыми листьями. На рябинах покачиваются увесистые кисти с сочными ягодами, но их пока не убирают, ждут, чтобы схватило морозцем. Тогда рябина становится сладкой, медовой, во время праздников ее ставят на стол в больших мисках: для человека, знающего в этом толк, мороженая рябина — наипервейшая закуска.
По улицам неспешно бродят важные, грудастые гуси, перекликаются звонкими в осеннем воздухе голосами. Им уже лень даже перелетать за десять шагов, но хозяева до поры до времени не рубят им головы: тоже ждут, чтоб "хватили ледку", пуще заплыли жиром.
Харитон Кудрин, направляясь в колхозную контору, сердито косился на гусиные стада. "Черт, сколько их поразвели, проходу от них нет! В каждом хозяйстве голов по десять-пятнадцать, а то и больше. Говорят, двадцать пять штук гусей равноценно целой корове. Очень даже может быть, если взять в расчет мясо, жир, пух… Не было бы расчета, так и не стали бы держать. Птицу они своим хлебом не кормят, а на целое лето пускают гулять на вольных, колхозных хлебах. Во всех бригадах вокруг деревень по три-четыре гектара потравлено, хоть специального сторожа ставь! Гусь — она птица жадная, больше топчет, нежели жрет…"
Жирные, неповоротливые гуси, вздернув длинные шеи, настороженно, не мигая, поглядывают на идущего по дороге председателя красноватыми, похожими на волчьи ягоды, глазками. Они явно чувствовали себя хозяевами улицы.
В горячую пору уборки у Кудрина выработалась привычка спозаранок, до сбора людей спешить в контору.
С уборкой справились, а привычка осталась. В конторе в такую рань никого нет. Харитон открыл ключом свой кабинет, распахнул форточку: вчера допоздна засиделся с членами правления, крутой табачный дым не успел рассеяться за ночь. Не спеша стал просматривать вчерашние газеты: днем об этом даже некогда и думать, ежеминутно отрывают. Пожалуй, не вредно было бы установить для председателей "час самоподготовки"!
Вскоре один по одному к конторе стал подходить народ, в соседней комнате счетоводы, бухгалтеры шумно задвигали стульями, кто-то уже названивал по телефону, нетерпеливо звал и дул в трубку: "Алё, станция! Пфу — у… Алё, станция!.." Рабочий день, словно маховик большой машины, двинулся вначале медленно, будто нехотя, затем все убыстряя и убыстряя свой бег.
Вот уже кто-то постучался в дверь, Кудрин не успел ответить, — пыхтя и отдуваясь, ввалился Нянькин Григорий. По лицу его струился пот, он то и дело вытирал его мятым, несвежим платком.
— Приветик, Харитон Андреич! Уф-ф, не могу больше… Форменное преступление против своего здоровья! Но работа есть работа, несмотря на грозящий инфаркт. Ф-у-у…
Нянькин по-хозяйски водрузил на стол пузатый, набитый неизвестно чем желтый, истасканный портфель, сам грузно и с шумом опустился на диван.
— Здравствуйте, — суховато поздоровался Кудрин, прикидывая про себя, какая нужда могла привести к нему этого посетителя. А Нянькин продолжал отдуваться и жаловаться на здоровье:
— Нет, что ни говорите, а в мои годы пора подумать о покое. Врачи, в частности, категорически запретили мне-пешую ходьбу. Пожалейте, говорят, себя, иначе мы вам ничего не гарантируем, кроме инфаркта. Да-а… Но, поверьте, Харитон Андреич, совесть не позволяет оставить работу и со стороны наблюдать, как наш народ движется вперед, по пути построения коммунизма. Поскольку имеешь в кармане партийный билет, не имеешь никакого права оставлять свой пост! Скрутись в бараний рог, но держись. Такова наша историческая миссия! Ох, вот опять…
