Ушаков с таким видом взглянул на Олексана, что можно было подумать, будто это его заслуга.
— Видал?
— Да-а, здорово! Тот, с речки, конечно, послабже.
— Ну-у, сказал! Да он ему в подметки не годится. Я за ними давно слежу, — этот каждый раз того забивает.
Силен! То-то, брат… А вы — "прогнать".
Посидели еще немного, слушая соловьиную бурю на реке. Наконец Олексан кашлянул тихонько — раз, другой. Ушаков недовольно поглядел на него: "Если пришел — сиди тихо, а не то уходи, не мешай".
— Павел Васильич — проговорил Олексан. — Дело у меня…
Ушаков нехотя повернулся к нему.
— Ну что? Днем не мог?
Олексан не знал, как начать, чувствовал себя неловко.
— У меня… лишние свечи есть. Не нужны они мне, так… может, кто попросит — пусть берет. Я хочу их, Павел Васильич, вам отдать…
— Это зачем? — удивился бригадир.
— Ну, знаете… может, кому понадобятся, попросят.
— А почему я? Сам не можешь?
Олексан мучительно думал: "Рассказать или не надо?"
— Сам тоже могу, конечно. Только, Павел Васильич, я… то есть у меня эти свечи как-то просил Сабит, а я не дал. Это как раз когда он руку поранил. Свечи у меня тогда были, в ящике лежали. А Сабиту сказал, что нет.
— Об этом я знаю, — сказал Ушаков.
Олексан изумленно посмотрел на него.
— Как… знаете?
— Хм, как… Видел в ящике. Плохо соврал — ящик-то открытым оставил!
Темнота спасла Олексана: бригадир не видел, как он покраснел, весь, до кончиков ушей.
— Я самому Сабиту еще не говорил…
— И не надо. Он тоже знает. Еще когда просить пошел, знал, что у тебя в ящике свечи лежат.
Ну и ну! Олексана это совсем сбило с толку. Что же это получается? Ходил он целый месяц, мучился, себя клял, боялся людям в глаза взглянуть. Хотел сегодня наконец бригадиру открыться, рассказать начистоту, — и все зря. Знали товарищи обо всем, вся бригада знала, и хоть бы одно слово кто сказал! Никто ему под ноги не плюнул: "Ты плохой человек, Кабышев!" Никто слова не сказал!
Олексан не видел, как Ушаков улыбался в темноте: "Ну, это неплохо, если сам решился сказать. Лучше поздно, чем никогда".
Олексан заговорил, голос у него прерывался от волнения.
— Я, Павел Васильич… не то что пожалел свечи, а так… подумал: надо, так имей свои. А получилось — Сабита подвел.
— Что Сабита? Больше самого себя подвел. Подумай-ка: говорят, кто другим не дает, тот и для себя жалеет, то есть сам у себя крадет. Вот ведь как, парень!
Помолчали. Ушаков неторопливо курил. Ночь величественно плыла над спящей деревней. От построек падали на землю резкие тени.
— Да-а, брат, — протянул Ушаков, — у тебя этого… старого духу еще осталось. Раньше говорили: "Чужая болячка не болит", то есть тебе до других дела нет, ну и ты, ежели даже помирать станешь, спасителя не жди. Каждый сам по себе жил. Посуди: сто, двести, а может, тыщу лет так жили, за тридцать — сорок лет сразу это не вытравишь. У всех есть — у кого меньше, у кого больше. Вот и надо стараться, чтобы меньше этого духу в тебе было. Вытравляй его сам, Олексан, по капле выпускай! Характер ломать надо. Понял?
Олексан с трудом ответил:
— Вроде понял… Спасибо, Павел Васильич.
— За что? — не понял бригадир.
— Думал, смеяться станешь.
— Хм, чудак. Что ж тут смешного? Ты, главное, не бойся людей, если надо чего, спрашивай, за это по губам не шлепнут. Так-то, брат.
Олексан встал, молча прошел в сени, снял с гвоздя фуфайку и отправился на сеновал. Для него предстояла беспокойная, бессонная ночь. Не соловьи беспокоили его, нет, — жизнь, временами вроде совсем понятная, ясная, а часто путаная, сложная, не давала ему спокойно уснуть. Надо было раз и навсегда все себе уяснить. Но только как?
Бригадир остался сидеть на крыльце. Поглядел вслед Олексану: "Да, это хорошо, что рассказал. Правильно сделал! А то раз бы утаил, другой, глядишь, — и совсем веру в себя бы потерял. Уехать бы ему сейчас отсюда — пущай окрепнет, жизнь повидает. Пустить его по правильной дороге — хорошо пойдет, шаг у парня твердый…"
Со вспашкой и севом справились, а работы в бригаде все равно не убавилось: начался сенокос, возили материал на строительство, готовились дисковать пары. Прошли те времена, когда трактористы, кончив пахать, надолго ставили тракторы на "ремонт". До уборки еще далеко, а сенокос — это, дескать, не дело трактористок. Неделями тянулся "текущий ремонт", ребята бездельничали. А колхозники тем временем косили луга, сгребали сено, копнили — все вручную. Механизаторы, посмеиваясь, возились в своем хозяйстве, готовили на зиму дрова, сено.
Теперь же с самой ранней весны и до позднего снега не знают тракторы отдыха, и даже зимой, по бездорожью, мощные дизели ходят до станции и обратно — возят людей, горючее, товары для кооперации.
