В детстве мать, лаская Макара, говорила: "В полосах У тебя, сынок, две завихринки — с пчелами будешь жить". Сбылись слова старухи: этим летом Макар собирался выставить девятый улей. И вот из восьми семей осталось только три — видно, эти были сильнее других. Неужели вместе с Олексаном из дома его ушла и удача, добрый дух покинул его?
Макар с виду как будто не огорчился гибелью пчел. Зоя же за двенадцать верст ходила к "знающему человеку", тот, поняв в чем дело, сказал, что есть в деревне злой, завистливый человек, завидует Зоиному счастью — посмотрел дурным глазом на пчел. Остальное Зоя уже сама ему досказала: "Да, это наша соседка Марьей! Кто же еще, если не она?" "Знающий человек" дал Зое засушенный корешок, чтобы, поминая бога, она положила его над дверьми своего дома, — тогда никакая порча не страшна. Приятно удивленная тем, что "знающий человек" так верно угадал ее горе, Зоя оставила ему пятнадцать рублен и десятка два яиц.
Но корешок не помог, а Зоя еще сильнее возненавидела соседку Марью, и ее квартирантку, и всех акагуртцев.
Макар же узнал, отчего погибли пчелы, но молчал, жене не рассказывал. В лаборатории установили, что пчелы отравились гексахлораном. Галя недавно сообщила это Макару. Гексахлоран? Откуда они его взяли? И вспомнил: весной, когда на складе протравливали семена, он взял немного химиката, завернув в бумажку, принес домой. Положил в укромное местечко, в подполье: "Кто знает, может пригодится". Но в темноте кто-то просыпал гексахлоран, — он попал в кадушку с медом. Этим медом Макар и подкармливал весной пчел…
Так Макар, подобно скорпиону, ужалил сам себя.
Последние дни Зоя стала ворчать, что сгнил нижний ряд бревен в конюшне, надо бы сменить. Ворчала дня два, и Макар решил сходить в лес, срубить бревен. Зоя, раз начала, не успокоится, как червь-короед, будет точить: "Конюшня вот-вот развалится". Конюшня простояла бы еще годков пять, но поди убеди в этом Зою.
Макар решил сходить в лес вечерком, хотелось остаться одному со своими невеселыми думами…
— Ты не долго там, — напутствовала его Зоя. — Повали да оставь, привезешь другой раз. В колхозе, чай, лошадь-то дадут?
Надо было взять в лесхозе билет на порубку, но Макару не хотелось идти в Акташ, да и Зоя отсоветовала: "Поди, одну елочку срубишь, так лесу от этого не убудет! Осторожней только, никто и не заметит".
Заткнув топор за пояс, Макар отправился в лес. Лусьтро увязался было за ним, но Макар зло прикрикнул, и собака с жалобным повизгиванием убежала под навес. Макар уже вышел за ворота, а пес вдруг громко завыл. "Э, чтоб тебя! — подумал Макар. — Пожалуй, надо бы взять с собой, за мышами бы поохотился". Но возвращаться не стал.
Старики рассказывают, что лет пятьдесят шестьдесят тому назад Акагурт весь был окружен лесами. Сейчас лесов осталось мало, следы могучих боров и ельников можно, видеть только в ложбинах, больших оврагах, да в поле иногда попадаются ели и сосны-великаны. В страду под ними отдыхают женщины, обедают трактористы: там всегда тенисто и трава густая.
Теперь там, где были леса, — поле, и в хлебах, к большой досаде комбайнеров, присели старые пни.
Да, нет уже настоящего леса. Из года в год рубили его в каком-то остервенении, сплавляли по рекам. До революции всеми этими богатствами владел лесопромышленник Ушаков. Сам он в своей лесной вотчине не появлялся, жил в столице, а здесь, в низовьях Камы и по Вятке, хозяйничали его приказчики, отправляя в города десятки тысяч кубометров превосходного леса.
И после революции лес продолжали рубить. Казалось, конца ему не будет. Рубили подряд, медленно отступала стена стройных елей, сосен, пихт. Огромный зеленый клин — по речке Мукше — засушил короед, потом его срубили на дрова. Каждый думал: на мой век хватит, а там дело не мое, пусть выкручиваются, как знают.
Потом в Акташе, да и во всей округе, началось большое строительство. Грузовые автомашины день и ночь возили бревна. Появлялись новые школы, больницы, клубы, жилые дома, а в каждом доме за зиму жгли по десять — пятнадцать "кубиков": здешние жители издавна привыкли держать в доме тепло — "пар костей не ломит".
И вдруг спохватились: за дровами приходилось уже ездить за много километров. Лесхозы установили жесткую дисциплину: за каждое самовольно срубленное дерево — штраф. Занялись посадкой — но когда-то еще эти полуметровые саженцы станут красавцами великанами…
С исчезновением леса старики связывали перемены в погоде: дождей будто стало меньше, целое лето дуют жаркие, сухие ветры, сушат землю, реки мелеют ("Разве Акашур раньше такой был? В берегах не умещался, э-э…"), и прежняя птица теперь не живет. Пожалуй, не напрасно жаловались старики!
Макар шел в сторону Чебернюка. Это был большой лог, где даже в самую Жаркую пору сыро и прохладно, а под ногами пружинят моховые подушки. Когда-то здесь проводились "огненные моленья", "священная" береза до сих пор стоит. Правда, она очень старая, в середине огромное дупло, вода подмыла и обнажила корни, и дерево чудом держится на самом краю промоины.
