Олексана сразу окружили. Сабит взял из его рук сундучок и поставил в кузов.
— Валла, Аликсан, на год взял еды? Еле поднял!
Наверное, проводы всегда бывают одинаковые. Начались торопливые напутствия, посыпались советы.
— Пожалуй, через недельку начнем уборку. — сказал Ушаков. — Я думал тебя, Олексан, назначить к комбайну. Видно, придется взять Сабита. У Очея не получится.
— Правильно, Павел Васильич, — сказал Олексан, — у Сабита получится. А ты, Сабит, пиши мне, обязательно напиши, какой будет намолот с моего участка. Напишешь? И вообще пиши, слышишь? Небось скоро свадьба?
— Валла, Аликсан, и о свадьбе напишу.
Галя тронула Олексана за плечо:
— Ты, Саша, там крепче держись. И обязательно приезжай работать в свою бригаду.
— А куда же еще? — улыбнулся Олексан.
Шофер стал сигналить.
— Иди, иди, садись, Олексан, — заторопила его Параска. Но тут увидела в кузове своего сынишку, погрозила кулаком. — И ты уже успел? Слезай, сейчас же!
— Мам, я дядю Олексана провожаю!
— Осто, посмотрите на него! — всплеснула руками Параска. — Тоже мне, провожающий!
Олексан прыгнул в кузов, присел на свой сундучок. Вдруг торопливо сунул руку в карман, вытащил сверток и протянул Сабиту.
— Возьми это, Сабит.
— Что такое, Аликсан?
— Потом увидишь. Мой старый долг!
Машина тронулась. Олексан встал в кузове, долго махал товарищам, пока они не скрылись за поворотом.
Машина пропылила по улице, мимо дома Кабышевых, к шоссе. Олексан до боли в глазах смотрел в окна, но они были задернуты занавесками, и дом равнодушно проводил его своими слепыми глазами. И не мог знать Олексан — невидимая за занавеской, мать в узкую щелку смотрела вслед сыну. Побелевшими губами шептала: "Уехал. Уехал… — ломая пальцы, задыхаясь от обиды, плакала злыми слезами: — Проклятая жизнь!.."
Машина спускалась вниз по Глейбамалу, и дом Кабышевых медленно исчезал за бугром, будто уходил в землю. Сначала скрылся забор, последний раз блеснули окна; вот уже не видно и крыши…
— До свиданья, старый дом!
Взглянув последний раз в ту сторону, Олексан повернулся лицом к тугому встречному ветру.
(Из песни)
Мальчишкой, помню, я часто принимался расспрашивать отца: "Откуда наша речка Чурайка берется?" Отец тогда клал мне на плечо сильную руку, задумчиво говорил: "Откуда речка наша берется? Это, сынок, не близко, полдня надо шагать. В роще из-под земли бьет родничок, вода в нем чистая, холодная, ручейком по траве разливается. Это и есть наша Чурайка. Через нее даже ты свободно перешагнешь, а возле Камы она широко разливается, по ней бегают пароходики. Понял?"
— Понял.
— А что понял-то?
— Из-под земли Чурайка выбегает!
— То-то! Эх ты… Ну иди, иди гуляй.
Я выскакиваю на улицу — там ждут друзья. Отец с усмешкой смотрит вслед, качая головой. Потом он усаживается на свое рабочее место, и я, пробегая под окошками, слышу, как он стучит молотком. Отец без ноги, ходит с костылями. Смутно, словно сквозь сон, помню день, когда он пришел с войны, а мать, завидев его на костылях, схватилась за сердце и тихонько заплакала… Но горевать в ту пору было некогда. Потом отец пристроил себе возле окна низенький столик, вроде тех, какие бывают у сапожников, и принялся шить и ремонтировать хомуты, седелки, уздечки. В колхозе ему за это начисляли трудодни. Случалось, я прибегал с улицы в разорванных ботинках, тогда отец, вздыхая говорил:
— Эх, Алешка, обувка твоя опять каши просит… Тебе хоть железные ботинки сшей — все равно истреплешь…
Будто горит на тебе. Ты поберег бы немного: сам видишь — обновку пока не в силах мы купить…
Да, я понимал, надо беречь одежду, ведь когда еще новое купят. Но что поделаешь, если на мне в самом деле "все горит"! Уйдешь с друзьями на Чурайку, купаешься там, загораешь, а потом, известно, затевается борьба, — кто кого? — и уж обязательно порвешь рубашку или штаны. И как ни старайся — мать все равно заметит, руками всплеснет: "Господи, Алеша, опять рубаху порвал? Да на тебя этак не напасешься!.."
"Не напасешься…" Слова эти мне приходилось слышать часто. Но когда я стал ходить в школу, мать все-таки старалась одевать меня получше. Летом хорошо: можно бегать босиком, в одной рубашке, а вот зимой… Справят пальтишко и говорят: это Сергею. Скатают валенки — опять ему. Сергею, мол, надо теплее одеваться, он работает. А мне пока сойдет: в школе небось и так тепло. Брат мой Сергей уже работал в колхозе, по утрам я его видел редко — уходит спозаранок. Проучился он в школе до шестого класса, а потом отец сказал: "Сергей, ты школу свою… оставь пока. Видишь, матери одной-то тяжело достается. После доучишься, не убежит от тебя…" Сергей забросил школьную сумку на полати и отправился на работу.
А я продолжал ходить в школу. После пятого класса тоже собрался было бросить учебу и начать работать в колхозе, но отец, услышав такое, неожиданно рассердился:
— Я тебе покажу колхоз!..
Потом успокоился, завздыхал:
