— А есть разница? — все же Зорин остановился и уставился на меня. — Тебе какое дело?
— Просто любопытно. Почему-то мой босс настойчиво искал тебя, типа ты такой спец. А ты спокойненько слинял за город и живешь припеваючи. Без телефона, вездехода и скафандра, но зато с пленочным фотоаппаратом! А? Как это?
— Есть вещи поважнее вашей работы, Иван. Будь то 2020-й год, 2000-й или 2200-й. Мне, как ведущему инженеру ГРЭС, было крайне сложно это признавать, но пандемия сама определила ценности.
Я поравнялся с ним и теперь безо всякого стеснения заглядывал ему в лицо. Но тот и не прятался. Изредка поглядывал в редколесье, где, заливаясь звонким смехом, резвилась его дочь.
— Алиса родилась в 2020-ом, — он понизил голос. — Но у ее матери была… непростая беременность. У девочки врожденный порок сердца, и… в общем, — он вновь глянул на девочку, и она помахала ему, — ей дышать больше надо. И жить. А в городе нет ни воздуха, ни жизни. Вот так как-то.
— Это очень благородно, — я только и смог сказать. Понятно же, что это решение далось их семье не на “раз-два”. — А где твоя жена?
— Ей нельзя покидать город. Она работает в больнице, и там нужен постоянный контроль. Даже в выходной день ее могут вызвать, и нужно появиться по максимуму оперативно. Ну, ты знаешь…
— Знаю, да, — я замолчал. Интересно, когда Оле нужна была помощь, у медиков была такая же установка? Ах, да, в те времена были пробки…
— Ладно, идем, — он похлопал меня по плечу. — Все лучше, чем дома сидеть.
Под вечер мы развели костер и устроились на ночлег. Для Алисы это было настоящим приключением: она так и светилась. Гриша улыбался тоже.
— А сейчас бы пошел к нам в компанию на постоянку? — разговор как-то не клеился, и я решил спросить без лишних прелюдий. — Босс расширяться хочет, ему нужны толковые люди.
— При других обстоятельствах бы пошел, — он кивнул, — если бы ты застал меня дома. А так… у меня дочь, Вань. Пусть хоть она увидит нормальную жизнь. Подышит свежим воздухом, пообщается с местными ребятами. Нам хорошо здесь, и она чувствует себя лучше. Болезнь, как будто бы уходит, когда мы за городом.
— А когда вы рядом со стеной? Ты не думал вернуться?
— Вернуться? — он хохотнул. — И что бы это изменило? Я учу дочь наслаждаться жизнью здесь и сейчас, ценить то, что имеем, и стараться улучшить. А что было — то прошло. И что бы ты не менял, по итогу получишь то же…
— Почему же? — я выпрямился. — А для чего тогда вся эта затея с возвратом в прошлое? С “перезаписью”, как говорят у нас в конторе. Жизнь циклична, и мы можем внести коррективу в старый цикл, чтобы изменить следующий.
— А как же твоя личная судьба? Твой исход определен, твоя роль написана, ты можешь следовать ей, а можешь писать свою, но за исход только твоя ответственность.
— Нет, не только моя, Гриша! Не только! — я воскликнул. — Мне нужно вернуться в 2020-й, понимаешь? Мне нужно исправить лишь одну деталь и, возможно, мы не прятались бы по лесам, чтобы надышаться, гоняли бы по ровным дорогам, получали штрафы за превышение и опаздывали на работу! Как раньше! И не было бы таких жертв пандемии, как мы с тобой.
— Жертвы и похуже бывают, — Григорий хмыкнул и заглянул в палатку. Алиса давно притихла и, убедившись, что ребенок спит, мужчина вернулся к костру. — Так что ты хочешь поменять-то, говоришь?
Я не хотел отвечать. Он не поймет, обсмеет или начнет занудство. Так делали все, кому я хотя бы частично доверял часть своего плана. Понял только Серега, и вот я здесь, где-то на подступах к секретной лаборатории. Так какая разница, что скажет бывший инженер неработающей электростанции?
— Мне жену вернуть надо. Она беременная была, умерла в 2020-ом. Да что я говорю? Миллионы умерли, а я тут со своим горем, — я опустил голову и накрыл ладонями, замолчал. А потом вспыхнул:
— Две косы белые по пояс, глаза голубые, как небо, родинка… вот здесь, — я указал на скулу. — Из-за нее я в звукозапись пошел, говорила все, что у меня вкус есть, слух… ну, знаешь там, стиль музыкальный чувствую, в ритм попадаю: ересь, короче. Не помогло, — я достал из Гришиного рюкзака еще одну бутылку, отпил. Он слушал. — В тот день у меня заказ был, а она на работу поехала… одна. Именно тогда, понимаешь? Уже удаленка три месяца была, а тут… вызвали, как специально! Бумажки подписать или еще что…
Я как сейчас помнил ее стеклянные глаза, побледневшие губы. Она не могла! Не могла меня покинуть, она носила нашего ребенка, и все, что произошло, просто не укладывалось в голове. До сих пор. Но теперь у меня была возможность все исправить.
— Короче, я дойду до этой дурацкой стены и перезапущу этот год, что бы за ней ни находилось. И никто по сей день не будет знать, что такое ковид.
— Что ты хочешь изменить? — Григорий спросил тихо, а я уже наматывал круги возле костра:
— Я сотню раз думал об этом, я представлял в красках, что буду делать. И только одно средство мне приходит на ум: партизанская война.
— Что? Партизанская война с болезнью? — Григорий хохотнул, но я говорил серьезно:
