Кинжал всё ещё был у меня в руке. Я шагнул вперёд, приобнял купца за голову и воткнул кинжал в горло.
Раз.
Кровь брызнула мне на руку горячей струёй.
Два.
Его тело дёрнулось, но я продолжал.
Три.
Четыре.
Каждый удар был точным и быстрым. Я не думал о том, что делаю. Не чувствовал ничего, кроме холодной решимости закончить начатое.
Когда он, наконец, рухнул на землю, я застыл над ним, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения. Кинжал выпал из моих пальцев и упал на крыльцо с глухим стуком.
Я посмотрел на свои руки — они были покрыты кровью до локтей. Чужой кровью. Весь торс и лицо также оказались залитыми. Странно, но меня даже не тошнило.
Я выпрямился и отшагнул от трупов, шатаясь и едва удерживаясь от падения.
Купец мёртв. Охранник мёртв. Я снова смотрю на свои руки: они дрожат, но я не чувствую ни капли сожаления. Только холодную решимость.
Как могу, отмываю руки в бочке во дворе, оттаскиваю тело купца к охраннику и возвращаюсь в дом.
Целитель держит руку на лбу матери, под его ладонью мерцает тусклый белый свет. Правая рука матери свисает с койки, чуть выше запястья краснеет небольшой надрез, из которого слабой струйкой сочилась необычайно светлая кровь, она капала с кончика указательного пальца прямо на циновку. Я застыл на месте, понимая, что, скорее всего, так надо.
Целитель закончил работу, перевязал руку и собирал свою сумку. Мама не выглядела лучше, но её дыхание будто бы стало сильнее.
— Всё нормально?
— Теперь ей нужен только отдых. Будьте уверены, завтра она уже встанет на ноги. Мне стоило это очень больших сил и средств: боюсь, что половина из той очереди около моего дома умрут. Сами думайте, стоило оно того или нет.
И лекарь ушёл, не попрощавшись и не дав хоть каких-нибудь рекомендаций.
Я сажусь рядом с матерью и беру её потеплевшую руку в свою. Её пальцы такие слабые… такие хрупкие. Я сжимаю их крепче. Всё же пульс стал отчётливее.
Глаза слипаются. Я толком не спал, и сейчас не самое подходящее время, но… Может, хотя бы десять минут…
Меня разбудили уверенные шаги. Не успел я толком проснуться, как за спиной раздался голос:
— Ты что сделал, ублюдок малолетний?
Оборачиваюсь. Рядом стоит знакомый стражник — тот самый любитель звонкой монеты. Его лицо перекошено гневом и отвращением. Он смотрит то на меня, то на ослабленную мать в кровати.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать: объяснить или оправдаться, но не успеваю. Что-то тяжёлое с глухим ударом врезается мне в голову. Кажется, там был ещё один стражник, а я даже не заметил его, настолько устал за эти дни.
Мир вокруг вспыхивает белым светом, а затем проваливается во тьму.
Голова гудит. Медленно открываю глаза и сразу закрываю — все вокруг плывёт. Ощупываю голову, понимаю, что сильно ноет затылок, обнаруживаю там огромную шишку и подсохшие кровоподтёки. Поворачиваю голову, случайно задеваю затылком холодную стену, кривлюсь от боли ещё сильнее — ещё и лицо разбито, кожа саднит. Черт, что же со мной произошло?
Приподнимаюсь с трудом, оглядываюсь замутнённым взглядом.
Я лежу на жёсткой деревянной лавке в камере: небольшой, на четыре места, с голыми каменными стенами. Окон нет, слабый свет идёт из коридора, закрытого массивной дверью из железных прутьев, расположенных так плотно друг к другу, что не просунуть руки. Воздух здесь спёртый и влажный. Воняет плесенью, мочой и потом.
В камере, кроме меня, трое мужиков. Они сидят на других лавках, тихо переговариваясь между собой. Когда я медленно сажусь, они замолкают и с интересом смотрят на меня.
Один из них выглядел особенно жутко: лицо перекошено шрамами, глаз заплыл белёсой пеленой, а нос явно ломали не один раз — сросся криво и уродливо. Остальные трое тоже не внушали доверия: угрюмые, крупные (по сравнению с мной-то) с тяжёлыми взглядами. Худощавый мужчина с длинными пальцами и нервным тиком в уголке рта ковырялся в носу и, кажется, тащил всё добро себе в рот — может быть, плохо кормили. Лысый старик с татуировкой в виде змеи, обвивающей шею — первая увиденная мной татуировка в этом мире — сидел, выпрямив спину, и кидал в мою сторону недобрые взгляды. Третий — массивный громила, с квадратной челюстью и руками кузнеца отчего-то ухмылялся.
За решёткой, в коридоре, раздался шорох и низкое басовитое бормотание. Что-то подстегнуло меня вскочить с койки и посмотреть между прутьями: в камере напротив сидит великан. Его даже человеком назвать сложно — он выглядел, как гигантская статуя. Его ноги и руки закованы не в наручники и даже не в колодки, а в огромные металлические бочонки, прикованные к стене толстыми цепями. Большой пленённый истукан сверлит меня взглядом.
Я попытался заговорить, но пересохшее горло выдавило лишь хрип и сухой кашель. Прежде чем я успел хоть что-то сказать, слева от меня послышался хриплый голос.
— Очнулся?
Я повернулся — медленно, чтобы голова не развалилась. Спрашивал тот самый шрамированный мужчина.
— Как видишь, — я решился на дерзость.
