Кажется, ночью я хладнокровно убил двоих человек, весьма жестоко убил. Сейчас мне ничего не известно о судьбе матери. Чего мне уже теперь бояться? Хотя, конечно, вряд ли все трое из этой камеры попали сюда за воровство печенья или выброс котят в реку.
— Ну что ж, добро пожаловать, — прохрипел ходячий шрам.
— Я… Гх… — Пришлось громко прочистить горло. Не стесняясь, я сплюнул в угол, где в полу зияла смердящий провал шириной в полметра — местное отхожее место. — Я в тюрьме, значит…
— Ты в заднице этого грёбаного мира, парень, — сказал старик с татуировкой. Он лениво поскрёб ногтями шею и зевнул. — На самом деле в пределах города, но поверь мне, я за свои годы хуже тюрем не видел.
В тюрьме, в одной камере с какими-то отморозками. Великолепно.
— А за что ты здесь? — полюбопытствовал мужчина с нервным тиком. Его голос звучал тонко и неприятно, как скрежет ножа по стеклу. — Стража нам всякие байки рассказывала.
— Кстати, да, — подхватил шрам с усмешкой. — Расскажи, за что тебя к нам в камеру кинули. Мне вот не верится, что ты двоих убил. На вид ты щенок совсем. Сюда детей ещё ни разу не приводили.
Я молчал. Слова застряли в горле. Да, убил. По своей ли воле и где теперь эта «своя» воля? Трудно пока понять.
При попытке вспомнить детали голова заболела сильнее. Мысли путались, как клубок ниток, и я никак не мог привести их в порядок. Я помнил вспышку гнева, удары, крики и кровь. Слишком много крови, заливающей руки.
Смотрю на ладони и вижу засохшую бурую плёнку.
Желудок вдруг дёрнулся к горлу.
— Э! Не смей блевать в камере, парень! — всполошился худощавый. — Тут и так не цветами пахнет!
Я отдышался и вернулся на холодную деревянную лавку, уселся, подобрав ноги, сгорбился, обхватив раскалывающуюся голову руками.
Тот стражник появился слишком быстро. Причем продажный стражник, который постоянно стоял на воротах.
Может быть так, что его к дому привез тот самый кучер? И может быть так, что купец сказал кучеру это сделать, рассчитывая, что стражник решит проблему с моим телом и телом матери?
Вполне. Складывается удачно. И ссориться они могли по этому поводу — купец мог пообещать заплатить после того, как возница привезет стражника.
Ладно… И чего я достиг за эту ночь?
— Ну что, парень, вспомнил, за что тебя сюда сунули? — ухмыльнулся шрам, отвлекая меня от размышлений.
Я поднял голову и посмотрел на него. Глаза скользнули по его лицу, по уродливым боевым отметинам. Даже предполагать не буду, что он пережил, чтобы стать таким.
— Какое наказание за убийство, напомните? — спрашиваю глухо.
Сокамерники переглянулись. Лысый старикан хмыкнул и скрестил руки на груди и с удивлением спросил:
— Ты это серьёзно? Нет, погоди, ты не шутишь?
— Может, он нас разыгрывает? — протянул худощавый. Уголок его рта задёргался.
— Нет, он не шутит, — сказал шрам, внимательно глядя на меня.
— Смертная казнь, парень, — наконец равнодушно произнёс татуированный старик. — С убийцами в этом городе долго не церемонятся, а за двойное убийство вовсе на площади при народе вешают. Неужели ни разу не видел, как забавно висельники сучат ногами?
— Нет, меня не привлекают подобные зрелища.
— Ну да, тебе лучше всё самому прочувствовать. — загоготал Худощавый.
Смертная казнь.
Я закрыл глаза и прижал пальцы к вискам, осознание содеянного пришло будто только сейчас. Я убил человека. Нет, даже двоих. И их кровь до сих пор на моих руках.
Не хотел этого. Не планировал. Просто не сдержался: подростковое тело, гормоны, эмоции, проклятые тени в голове и проклятая способность.
Я бы не допустил, чтобы на мать напали, или кто-то поспел войти в дом, пока целитель делает своё дело. Будь те уроды живы, они не позволили бы целителю потратить силы и время на лечение матери.
Надеюсь, всё не зря. Надеюсь, целитель помог. Её жизнь точно стоила того, чтобы убить этих двух. Уверен, на руках того купца и его охранника куда больше крови, чем сейчас на моих.
Подняв голову, я оглядел сокамерников.
