— Ты сейчас серьезно? — ошеломленно спросил я.
— Что ты можешь сказать такого, что меня переубедит и заставит поверить, что отец хороший? — С вызовом спросил парень.
Странный вопрос. Оно мне нужно вообще?
На пару секунд задумался, и понял, что стоит попробовать наладить мосты. Рой ко мне относился отлично, и если есть возможность помирить его с сыном, я это сделаю. Тем более, что от меня не требуется рвать жилы, нужно только попробовать найти верные слова.
— Им сообщили, что ты погиб. Знал об этом?
Элиас скривился.
— И что это меняет? И вообще — ты ожидаешь, что я в это поверю? Они даже не попытались меня найти! Даже не подали официальный запрос!
Я хохотнул.
Если бы они попытались найти Элиаса, могли оказаться в лесу, в безымянной могиле.
— Ты наблюдал за Крайслерами изнутри, — проникновенным тоном сказал я. — Вот и скажи: какие официальные запросы? Тебя забрали из дома силой и пичкали сказками, мол, так надо. Вот скажи, как на духу, отдал бы кто-нибудь из Крайслеров такого ценного человека, как ты? Думаю, что нет. Мне жаль тебя, я могу представить, через что ты прошел, и как тебе было плохо, Элиас. Но я могу представить и то, что чувствовали твои родители. Знать, что твой ребенок — мертв, что они его не уберегли. Каждый день просыпаться с этой мыслью, жить с ней, читать жалость и сочувствие в глазах соседей, знакомых, клиентов. Они оба это чувствовали, но вместе с тем твой отец был вынужден еще и содержать семью. Имеешь ли ты право винить его за то, что он не уберег мать? Есть ли вообще виноватые в этой ситуации, и в той ли стороне ты их ищешь?
— Ты меня не убедишь, — завертел головой Элиас. Я же продолжал:
— Рой рассказывал, что заперся в доме, чтобы не отдавать тебя. Говорил, что пытался как-то отстоять сына, но у него не вышло. Все, кого он знал, трусливо отворачивались. Мне больно понимать, что ты поверил в причину, по которой удобнее всего ненавидеть отца, и даже ни разу не пытался с ним связаться.
— Не люблю тех, кто манипулирует эмоциями, — сплюнул сын травника. — Шел бы ты своей дорогой, Китт Бронсон.
— Я надеюсь, что ваши дети будут относиться к вам лучше, господин счетовод, — перешел я на официальный тон.
— Ага, — махнул рукой Элиас, поворачиваясь к бараку. — Привет отцу.
Кредит хорошего отношения, который был у меня к этому человеку вначале нашего разговора, давно исчерпался. Рою я сообщу об Элиасе, но сам иметь дела с этим человеком не буду.
Впрочем, Рой будет счастлив только от того, что сын, которого он давно похоронил, живет и здравствует. Отношения — дело второстепенное, их и наладить можно, а человека не воскресишь…
— Не поговорили толком, господин? — прохрипел мастеровой. — Это самое… бывает. Обида — она живет до тех пор, пока человек жив. Там и уязвить хочется, и ударить побольнее за какую-то прошлую, детскую боль. А вот когда умирает родич, тогда уже за голову хватаешься. Того не сказал, этого не сделал.
Мастеровой замолк. А я, кивнув на его слова, спросил:
— Слушай, если не секрет, расскажи, сколько вам тут платят, раз вы готовы свое здоровье оставлять на такой работе? И чем вообще занимаетесь?
Разговор с мастеровым вышел занимательным. Мне стало интересно, смогу ли я забрать у Крайслеров квалифицированных работников, однако тут пришлось закатать губу — обычные мастеровые такими не являлись. Варить низкокачественные зелья они могли, но всех, кто был значимее по должности, опутывали многочисленными клятвами и обязательствами. Даже хриплоголосый ремесленник, с которым я общался, хоть и не был допущен к варке элитных эликсиров, должен отработать на благо Крайслеров еще год, прежде чем уйти (какая-то мутная история с долговыми обязательствами). А с учетом того, что его здоровье оставляло желать лучшего, протянет он после увольнения недолго, и если даже подсмотрит за варкой зелий у мастеров и научится чему-то, то пустить в ход свои знания вряд ли успеет.
В основном обычные рабочие здесь занимались чисткой гигантских котлов, уборкой, перетаскиванием реагентов и выполнением указов начальства. Допускаю, что мужчина рассказал мне только то, что можно рассказать случайному прохожему, чтобы по шапке от начальства не прилетело, но даже так я сократил мысленный список дел, где мог использовать работяг.
Выяснил, что долг Курса, как звали мастерового, равнялся пятнадцати золотым монетам. Каждый месяц ему платили по сто пятьдесят серебряных монеты на руки и сокращали долг на золотой.
В принципе, я уже сейчас мог выкупить десять таких бедолаг, каждый из которых достиг ранга пробуждения. Но что мне с ними делать дальше? Варить зелья могу только я, это четко указано в документах, они — лишь ассистировать. Вдобавок не факт, что мужики согласятся уехать черт пойми куда за черт пойми кем, чтобы заниматься черт знает чем.
— Ты же понимаешь, что вас здесь специально гробят? — спросил я.
Мужчина отвел глаза, помрачнел. Понимает.
