– Добрый, Елена Матвеевна. Как вы?
– Ну, знаешь, время идет. А старость – не радость.
– Еще как знаю. И полностью с вами соглашусь, – он подвел меня за плечо к двери. – вот, гляди, молодой парень, скромный. Голова у него раскалывается, домой ему нельзя, родители заругают. У меня его негде класть, вот я про тебя и вспомнил.
– Это правильно, что вспомнил. И тебе, мальчишка, повезло, что бабушка еще спать не легла. Проходи.
Я прошел в прихожую, а Юрий Алексеевич тихо сказал пожилой женщине:
– Елена Матвеевна, не переживай, он не бездомный, ничего такого. Устал парень, да и голова, говорит, разболелась. Пойти никуда не может. У меня-то спать негде, а ты – доброй души человек, обязательно примешь гостя. Мы давно с тобой по душам не говорили, поэтому вот тебе – мой заместитель. Точно найдете, о чем поговорить.
– Смотри мне, Юрий Алексеевич, под твою ответственность, – она повернулась ко мне. – помощь мне твоя будет нужна.
– Да, Елена Матвеевна, помогу, – я добродушно улыбнулся, несмотря на боль в щеке.
– Не подведешь, сынок. И помни о том, что время уходит. А ты его на раздумья тратишь. Живи, друг мой, один или с кем-то, грустный или веселый. Живи, главное.
– Спасибо вам. На этот раз не отнекивайтесь.
– И не буду. Пожалуйста, – он обратился к пенсионерке. – доброй ночи, Елена Матвеевна, зайду к вам на чай намедни.
– Заходи-заходи, Юр, буду тебя ждать. Спокойной ночи.
– До свидания, Юрий Алексеевич, доброй ночи, – воскликнул я.
– Пока-пока, – он помахал рукой и уверенно зашагал вниз по лестнице.
Убранство квартиры напомнило мне бабушкин дом в деревне. В ней были точно те вещи, которые я помню из своего детства. Прихожая была аккуратно укомплектована валенками, старыми изношенными ботинками, толстыми дубленками и легкими пальто баклажанового цвета. Сверху на вешалке лежали перчатки, шарфы и шапки. На полу же лежал ковер, кое-как втискивающийся в проход.
Проходя мимо кухни, я заметил несколько расписных деревянных досок, старый дюралевый чайник и стопку граненных стаканов. На столе стояла старая алюминиевая посуда: от кастрюль до чашек. В гостиной воссоздавалась атмосфера довоенного времени. На небольшом столике на высоких ножках с единственной выдвижной полкой стоял граммофон. Стены были увешаны коврами, а под потолком висели черно-белые фотографии людей, которых мир, скорее всего уже не увидит. Рядом с граммофоном стояло кресло, покрытое старым пледом с замысловатыми узорами. В детстве в этих узорах мне постоянно мерещились лица, что мешало мне уснуть.
Проходом в комнату сына Елены Матвеевны служила арка в стене, которая целиком состояла из книжных полок, забитых, само собой, книгами. Казалось, там была вся литература за двадцатый век. Старые плотные темные обложки, внутри которых, я уверен, красовались надписи, вроде:
С верха арки спадали деревянные подвески. Когда-то их можно было встретить повсеместно, но сейчас они канули в лету. Они были еще одним напоминанием об ушедшем времени, пусть самым блеклым на фоне граммофона, книг и фотографий, зато самым ярким для огромной массы людей, у которых такие подвески были. Я отодвинул их и вошел в комнату.
Комната олицетворяла собой саму чистоплотность. Цветы на подоконнике словно вечно были свежими, шторы выглажены и нетронуты даже самым легким ветерком, пыль не коснулась ни единого сантиметра в этом помещении. Кровать была словно заправлена только перед моим приходом. Комод и вещи на нем были аккуратно сложены еще давно, но на них не было следов времени. Ковры мирно висели на стенах, как и зеркало, отражающее всю стройность и чистоту комнаты.
– Елена Матвеевна, спасибо вам большое! – сказал я, чувствуя себя неловко.
– Не за что, сынок. Ты ложись, а завтра поможешь мне.
– С радостью помогу. Спасибо.
– Ну, спи давай.
Не прошло минуты, как она сказала это и выключила свет, оставив подвески бренчать еще какое-то время. Я было хотел снова поблагодарить ее и пожелать доброй ночи, но усталость была сильнее меня, и я уснул крепким сном, под тяжелым шерстяным одеялом, на мягкой перине, заботливо уложенной на старую добрую кровать с пружинами.
Солнце ударило в глаза, и я кое-как разлепил их, проклиная светило за вторжение. Я отвернулся и накрылся одеялом. Но мое тело уже начало просыпаться. Сначала я ощутил приятное тепло, расползающееся по телу, затем из гостиной донесся звук граммофона, из которого лилась музыка военных времен. Одеяло и простыня удерживали меня своими прикосновениями, а голова была ясна. Я вспомнил старых друзей, Юну, Юрия Алексеевича с его проницательностью и решил, что будет нагло отлеживаться, когда Елена Матвеевна уже на ногах. Тем более, я должен был ей помочь. Я приподнялся, схватил одежду, быстро накинул ее на себя и протирая глаза пошел на кухню.
– Проснулся, сынок?
– Доброе утро, Елена Матвеевна.
– И минуты не прошло, как ты засопел. Видать, совсем замучался, – она достала хлеб и начала нарезать его тонкими кусочками. – ну, хорошо, садись за стол.
