Мы встали с лестницы и отряхнулись. Я последний раз глянул на лес. Он все еще казался пустым. Я сделал пару шагов в сторону лестницы, как что-то меня остановило.
– Я не могу пойти домой.
– Почему?
– Мне нужно на крышу.
– Зачем?
– Я просто должен подняться на нее, – я вдруг отчетливо понял, зачем нужна эта крыша. – чтобы снова спуститься.
– Только для этого?
– Да.
– В этом есть какой-то смысл?
– Нет. И искать его не нужно.
– Мне пойти с тобой?
– Нет. Мы совсем скоро встретимся. И в следующий раз я тебя с собой. Обещаю.
– Хорошо, вот мой номер, – она посмотрела на меня, совершенно не понимая, что происходит. В ее глазах умещался и страх, и восхищение, и вселенская тоска. – пока?
Я всматривался в узоры вокруг черных жемчужин, увеличивающихся от одного моего взгляда:
– До встречи, – властно сказал я и поцеловал ее. Это было тихое касание губ, застывших в поцелуе на считанные секунды, полное обещаний.
– До встречи, – будто готовясь заплакать, прошептала она.
– Я позвоню тебе.
– Правда?
– Правда.
Она попыталась улыбнуться, но печаль, отягощающая лицо, помешала ей. Я легко погладил ее предплечье и снова посмотрел в ее огромные карие глаза.
– Мы скоро увидимся?
– Совсем скоро, – сказал я. – обещаю.
Я, стараясь не оглядываться, начал подниматься на девятый этаж. Преодолев один пролет, я все же обернулся. Внизу стояла юная девушка. Она смотрела наверх так, что блестящие от слез белки ее глаз вновь показали их безграничность. Она переборола внутреннюю печаль и улыбнулась. Все же дождь уничтожил не весь костер, и маленький яркий уголек настырно пробивался сквозь непогоду. Я слегка приподнял уголки губ и сразу же поплелся наверх.
Довольно теплый девятый этаж не спасал от появившегося озноба. Я трясся, то ли от последних событий, то ли от запоздавшего похмелья. Раскалывающаяся голова разом отбросила все сомнения, и я смирился со вторым вариантом. Впрочем, смерть Ильи отчетливо напоминала о себе постоянным ощущением подступающей тошноты. Так или иначе, я был в подвешенном состоянии, снова.
Вокруг меня шептались серые обшарпанные стены. На них были нарисованы персонажи знакомых всем мультфильмов, одетые в школьную форму, с ручками и линейками в руках. Их лица выражали радость и добродушие. Все портило время, отрывавшее с кусками краски части этих лиц, делая их совсем уж мрачными. Где-то под потолком были ржавые трубы, с которых медленно накрапывала вода.
В щелях маленьких коричневых плиточек скапливалась грязь. Прямо на них по всему этажу были разбросаны дешевые желтые листовки, предлагающие поставить новые утепленные пластиковые окна. В углу, около мусоропровода, стоял старый портфель, весь пыльный и потрепанный. Рядом с ним теряли яркость мимозы. Я бросил свой взгляд в окно, в надежде увидеть что-то, что не навевало бы мысли о пустоте, но мои надежды не оправдались. Всю улицу окутал плотный туман, сквозь который были видны лишь некоторые очертания домов и деревьев.
Люди внутри бетонных коробок разговаривали, ходили и, в общем-то, жили. Кто-то смотрел телевизор на полную громкость, кто-то ссорился с женой, кто-то оставил свою квартиру наполняться пылью. Мне же оставалось лишь наблюдать за пустым подъездом.
Я глянул в узкий просвет между лестницами. До последнего этажа оставалось совсем немного. Путь был почти пройден. Путь, начавшийся с падения, пожалуй, бессмысленного и неоправданного. Путь, начавшийся с головной боли. И на каждом этаже вокруг витала пустота. Наверное, подъезд – самое пустое место из доступных городским жителям. В нем большую часть времени тихо. Повсюду пыль и грязь – вечные спутники покинутого человеком места. Окна, за которыми виднеется жизнь, лишь добавляют ощущения отрешенности этого места от остального мира. На некоторых этажах перегорели или были выкручены лампочки. Двери, как крышки гробов, одиноко покоятся на безмолвных бетонных стенах.
Они, как и все вокруг в этот момент напомнили мне о смерти. Смерть фатальна, а ей всегда предшествует пустота. Тишина ассоциируется со смертью. Темнота ее верная спутница. Мертвыми, как я думал, могут быть амбиции, надежды, грезы, и, к сожалению, люди. Соня, семья Юрия Алексеевича, сын Елены Матвеевны и Илюша. Смерть забрала всех, и у нее наверняка было разрешение на это. И только меня она обходила стороной, словно брезгуя. Я знал, зачем иду наверх. И это была не она.
Сгущающиеся тучи наталкивали на печальные мысли. Кем был тот парень, который бездумно отдал свое тело в распоряжение яда? По сути он был несчастным подростком. Все мы несчастны по-своему, и свое несчастье он пытался искоренить другим. Это получалось у него с переменным успехом. Моментами он забывал о проблемах в семье, в учебе и в самореализации. Но спустя короткий миг эйфорического забвения, он прибавлял к проблемам непреодолимую тягу к этому забвению. Этакий калькулятор проблем, счетчик неудач, за которые чрезвычайно сложно было расплатиться.
