Разумеется, я не раз видела, что происходит с подвыпившими людьми, но видела только внешние проявления. Теперь же я знаю, что происходит
В конце совещания Кенни выдает сакраментальную фразу: «Это все на сегодня, а теперь мы все дружно и весело пиздуем в паб».
И в этот раз я пиздую в паб – дружно и весело – вместе со всеми.
Я оказалась в пабе второй раз в жизни – и дублинский паб не считается, на самом деле. Потому что тогда я пила кока-колу.
Но в этот раз, подогретая целительным «MD 20/20», я вдруг понимаю, что из всех зданий в мире – музеев и библиотек, больниц и красивых хороших домов – пабы
В 1993 году пабы переживают наивысший расцвет своего благородного великолепия. На каждой улице в каждом городе присутствует хотя бы одна из этих блистательных викторианских цитаделей: зеркала в богатых позолоченных рамах, огромные окна с витражными переплетами, столы, отлакированные столько раз, что кажется, будто их сплошь залили мясной подливкой.
На каждом столе стоит пепельница, в самом центре. И когда все садятся за стол, ты понимаешь, что эта пепельница – центральная ось всей вашей компании.
Весь день и весь вечер стол будет вращаться, как карусель, все быстрее и быстрее, но пока ты держишься взглядом за пепельницу в самом центре, ты не свалишься с карусели и не вылетишь за дверь. Владельцы пабов не зря ставят пепельницы в тех местах, где они меньше всего подвержены действию центробежной силы. Владельцы пабов – люди ответственные и заботятся о безопасности своих клиентов.
– Долли, что будешь пить?
Народ из «D&ME» занял самый большой стол, и Кенни готовится заказывать выпивку. У меня в кошельке четыре фунта, я достаю кошелек, но Кенни машет рукой: мол, убери.
– Что будешь пить? – повторяет он свой вопрос.
Я говорю:
– Пожалуй, я бы продолжила «MD 20/20», сэр.
Кенни смотрит на меня.
– Э… думаю, здесь не подают крепленые вина, – осторожно говорит он. – Хотя мы можем сгонять на кольцо Ватерлоо и спросить у тамошних бомжей. Может, у них и найдется початая бутылка. Я уверен, они с удовольствием обменяют ее на… дохлую крысу, или размокшую газету, или что-то еще.
Я лихорадочно вспоминаю все спиртные напитки, о которых когда-либо слышала. В голову почти ничего не приходит. Вертятся мысли о Кэри Гранта в баре аэропорта, но я точно не помню, какой там был коктейль: то ли «Винт», то ли «Финт», – и не хочу ошибиться. Что
– Тогда сидр с содовой, – говорю я в итоге.
Кенни смотрит на меня.
– Сидр… с содовой? – переспрашивает он.
– Да! – говорю я оживленно. – Так пьют в Мидлендсе. Сэр.
Зизи бросает быстрый взгляд в мою сторону. Он сам из Мидлендса. Он знает, что там так не пьют.
– Да? Я не знал. Век живи, век учись, – говорит Кенни и идет к барной стойке заказывать выпивку. Я вижу реакцию бармена на «сидр с содовой». Кенни пожимает плечами.
– Как я понимаю, сейчас это модная фишка в Мидлендсе, – говорит он бармену. – Вы запишите рецептик на всякий случай. Мало ли, вдруг к вам завалятся «Slade».
Когда он возвращается к нашему столику и говорит:
– Твой сидр с содовой, Уайльд, – явно весьма позабавленный происходящим, я отвечаю:
– Большое спасибо, сэр.
– Ты что, косишь под Элвиса Пресли? – спрашивает Кенни.
– Так точно, сэр. Большое спасибо, сэр.
– О’кей, – говорит он и поднимает бокал. – Ну что, народ? Будем здоровы!
– Будем здоровы!
Мы все дружно чокаемся. Как будто мы мушкетеры из «Трех мушкетеров», со звоном скрестившие шпаги. Меня взяли в компанию, меня взяли в компанию, меня приняли.
– Я смотрю, ты всегда одеваешься во все черное, – говорит Кенни, садясь рядом со мной. – Это что-нибудь значит?
– Это траур по всем моим будущим любовникам, которых я поубиваю, – отвечаю я бодро и весело.
Мне действительно весело.
– Кенни… Почему мне в последнее время почти не дают работы?
– Ну… – говорит он, неловко заерзав на стуле. – Видишь ли, Уайльд. Тут дело такое. Твое интервью с Джоном Кайтом…
– Что с моим интервью? – говорю я со всей отвагой короля Артура.
