Нам незнакомы самые обыкновенные приемы, которыми другие народы начинали помогать общественным нуждам; мы не можем похвалиться изобилием таких гуманных личностей, каковы Елисавета Фрей, Роберт Оуэн и лорд Астлей (граф Шевтсбери); наши филантропы частенько не могут не видать в делах благотворения ступеней к удовлетворению собственного самолюбия, но пора же нам убедиться хоть чужими примерами и поучиться любить народ и служить его нуждам и страданиям так, как служили своему народу Фрей, Оуэн и Астлей. Пора нам послужить народу своими небольшими знаниями, а не смешить его своей невежественной болтовней и уверениями, что нам гражданской мудрости не у кого учиться. Народ сам чует, что ему многое можно позаимствовать у людей, у которых известные формы гражданской жизни выработаны сознательнее, чем у нас — славян. Он хочет жить безобиднее, довольнее и счастливее, чем во времена достославных героев эпохи драк и насилий. Он сам видел много гадкого, смрадного и циничного; в массе он чувствует этот смрад и силится освободиться от деморализации, которая окружала его в прежнем быту, и никогда не возвращаться к обычаям того времени, когда художественные натуры влеклись в леса дремучие да на большие тракты торговые. Восторгаться картинами этого художественного века и воскрешать эти картины в воображении младенчествующего народа грешно и стыдно. Это непростительное легкомыслие, чтобы не сказать больше, и ему могут давать волю только такие близорукие умы и художественные натуры, которыми не по дням, а по часам богатеет наша несчастная журналистика.
Пора бы нам забыть личные счеты, симпатии и антипатии и начать служить народным интересам на основании данных, представляемых историею других народов, а не изощряться в ругательствах, — право, пора. Иначе не мудрено, что само общество, сам народ станет смеяться над литературой, и ругателям придется услышать что-нибудь вроде того, что
Хвастаться своим невежеством небезопасно. “Подъявый меч мечом и погибнет”; невежество может сокрушиться другим невежеством, и вместо добрых семян почва может покрыться тернием и волчцом, под которыми глохнет все, дающее счастье и светлые дни для народа. Нечего нам хвастаться наглостью: никто и не оспаривает у нас права на эту добродетель. Нечего нам смеяться; смех наш не гомерический хохот — это смех идиота, которому показывают палец; нечего нам и ругать друг друга за мнения, во-первых, потому, что всякий может ошибаться и что свобода мнения уважается самыми счастливейшими народами, у которых нам многому не грех поучиться; а во-вторых, потому, что у нас нет мнений выработанных и что нам нужно заботиться о самой широкой разработке свободных мнений во всем, касающемся дел нашей жизни, а не накидываться на каждого говорящего, как на личного врага. Кто ставит неприкосновенность своего слова выше общественного блага и ругается с тем, кто заметит его ошибку, тот не друг своего народа, не преданный сын своей страны, и ему нечего драпироваться в народность. Народный слуга не позволит себе ради своего ничтожного, личного самолюбьишка отклонять читателей ругательствами и софизмами от внимания к мнению своего противника. Пользоваться неразвитием общественных вкусов и понятий и стараться морить общество со смеху, когда нужно говорить о деле, — недостойно литературы, от которой в настоящее время русская жизнь вправе требовать серьезного служения ее интересам.
