Воспоминания свои г. Аскоченский начинает таким приступом: “Эх, Тарасе, Тарасе! За-що менé охаяли люд (орфография “Д<омашней> б<еседы>”). Зá-що прогомонúли, що я тéбе орлá могó сúзого оскорбúв, облáяв?.. Боже ж мiй милостивый! Колú ще вонú не знали, де ты и як ты, и що таке, а я вже знав тебе, моего голуба, слухав твоего “Ивана Гуса”, слухав друга твои думы, которых не бросав ты, як бисер перед (нехай выбачают) свинями…” Заявив с первых строк фамильярность с Шевченко в таких выражениях, которые заимствованы самым известнейшим нашим писателем Чернышевским у известного полицмейстера, г. Аскоченский очень вяло сочиняет акт своего первого знакомства с Шевченком. Встреча эта произошла в 1846 г. в Киеве на Старом городе в квартире А—вых. Дело было после чаю, в небольшом садике. “Тарас (г. Аскоченский не изменяет интимной замашке) в нанковом полупальто, застегнутый до горла, уселся на траве, взял гитару и, бренча на ней “не по ладу”, запел: “Ой не шуми лýже””. И запел он это, по словам г. Аскоченского, дурно, но, однако, его музыкальное ухо редактора “Беседы” слышало в пении “что-то поющее, что-то ноющее, что-то задевающее”. Г. Аскоченский осведомился о певце и, узнав, что это Шевченко, “вскрикнул и в ту же минуту встал и подошел к любимому поэту “Кобзаря”” (г. Аскоченский иногда выражается, что говорят у малороссиян, “не дошмыги”). “Опершись о дерево, я стоял и слушал, — говорит он. — Вероятно, заметив мое внимание, Шевченко вдруг ударил всей пятерней по струнам и запел визгливым голосом: “чорный цвет, мрачный цвет”, пародируя провинциальных певиц. Все захохотали, но мне стало грустно, даже досадно, что человек, на которого я смотрел с таким уважением, спустился до роли балаганного комедианта. Тарас положил гитару на траву и, выпив рюмку водки, которую поднес ему (тогда гимназист) П. А—ч, стал закусывать колбасою, беспрестанно похваливая ее”. (Заметьте: “поднес” рюмку водки. Г. Аскоченскому он бы, разумеется, ее “подал”.) Г. Аскоченского окружили дамы и просили его “спеть что-нибудь”. Он сел к фортепьяно и запел: “Погляди, родимая”. Шевченко стоял перед ним и пристально смотрел ему в глаза. Песня понравилась поэту; он узнал, что она сочинена г. Аскоченским, и поблагодарил его. Чрез несколько дней г. Аскоченский “забрел как-то на взгорье Михайловской горы” и над крутым обрывом увидел Шевченку, который “сидел на земле, подпершись обеими руками, и глядел, как немцы говорят, dahin[163]”. Нынешний редактор “Домашней беседы” подошел к поэту; но тот его заметил только тогда, когда он “остановился сбоку”. (Что за способность так незаметно подходить к человеку! Это напоминает брата редактора, доктора А. Аскоченского, который, возражая “Современной медицине” (см. № 18, 1861 г.), что врачи при наборах не берут взяток, сознается, что он “в течение восьми дней следил за дверями” одного своего собрата, и тот, надо полагать, этого не заметил. Не на своих местах эти гг. Аскоченские — таланты их гибнут.) Наконец Шевченко увидел г. Аскоченского, и тут между ними произошел следующий разговор:
“А! бувайте здоровы. Чого вы тут?” — спросил Шевченко.
Но пусть г. Аскоченский сам рассказывает:
— Того ж, чого и вы, — отвечал я с усмешкой.
— Эге! — сказал он, как будто тоном несогласия. (Он, верно, вспомнил пословицу, гласящую: “quod licet Jovi, non licet bovi”.[164] Вы з якой стороны?
— Я воронежский.
— Сидайте, панычу, — сказал он, отодвигаясь и подбирая под себя полы своего пальто.
Я сел.
— То вы, мабудь, козак?
— Був колысь, — отвечал я. — Предки мои точно были казаками; прапрадедушка, есаул войска донского, звался Кочка-Сохран.
— Якiй же гаспид перевернýв вас на Аскоченского?
— Того уже не знаю.
(Как жаль, что г. Аскоченский не объясняет; но относился этот его разговор с Шевченко к той поре, когда редактор “Беседы”, по собственному (печатному) сознанию, имел слабость лгать. Теперь поневоле затрудняешься — верить ли тому, что г. Аскоченский был когда-то козаком, происходит от Кочки-Сохрана и, Бог весть, “з якого гаспида перевернулся в Аскоченского”.)
Беседа прервалась. Г. Аскоченский закурил сигару.
— Ой, панычу, москаль подiйде, буде вам. Г. Аскоченский засмеялся.[165] Они долго сидели молча; наконец “ходúм”, сказал, поднимаясь, Шевченко.
Собеседники сошли на Крещатик.
— А де вы живете? — спросил Шевченко у г. Асконченского. — Тот ответил.
— Уá! — сказал Шевченко, когда услыхал от г. Аскоченского, где он живет, — то великий пан. Нам, мужикам, туда не можно.
— Но у этого пана, — возразил г. Аскоченский, — тоже живут мужики, и первый из них я.
— Правда? — спросил Шевченко.
Г. Аскоченский сказал: “правда”.
— То добре, — отвечал Шевченко, и они расстались.
Это происходило весною 1846 года, но числа г. Аскоченский не упомнит, “ибо в дневнике его, откуда он заимствует все это, дни и месяцы не обозначены”.
