Опасность не в том, что душа сомневается, есть хлеб или его нет, – но когда она ложью пытается убедить себя, будто не голодна. Она может убедить себя в этом не иначе как только ложью, потому что реальность ее голода – это не предмет веры, а несомненный факт.
Все мы знаем, что в этом мире нет блага, а все то, что здесь выглядит благом, конечно, ограниченно, растрачивается, и однажды, когда оно будет растрачено до конца, перед нами откроется лишь голая необходимость135. Вероятно, каждый человек может вспомнить немало случаев из своей жизни, когда он ясно осознавал, что блага в этом мире нет. Но лишь мы увидели эту истину, как сразу начинаем покрывать ее ложью. Многие даже тешат себя тем, что провозглашают эту истину, находя в скорби какое-то болезненное наслаждение, но при этом они не в силах смотреть ей в лицо больше одной секунды. Люди чувствуют, что смотреть на эту истину хоть малое время – смертельно опасно. Так и есть. Это познание разит острее меча, оно несет смерть более страшную, чем смерть плотская. Со временем оно истребляет в нас все, что мы называем нашим «я». Чтобы выдержать это познание, надо любить истину больше жизни. Кто любит ее именно так, те, по выражению Платона, всей душой отвращаются от всего преходящего136.
Не они обращаются к Богу. Как бы они могли это сделать, находясь в кромешном мраке? Бог сам устанавливает для них верное направление. И, однако, Он подолгу не открывает им самого Себя. Им суждено оставаться неподвижными, не отводить взгляда, не переставать вслушиваться, в ожидании того, чего они сами не знают, оставаться глухими к мольбам и угрозам, непоколебимыми под ударами. Если Бог, после долгого ожидания, даст слабо видеть зарю своего света или даже если откроется Сам, – это будет не более чем на миг. И снова им предстоит замереть во внимании и ожидать, не шевелясь, призывая Его только тогда, когда желание будет чрезмерно сильным.
Не во власти души – поверить в реальность Бога, если сам Бог не откроет эту реальность. Или она приклеит имя Бога, как этикетку, к чему-то другому, – что будет служением идолу, – или же вера в Бога останется для нее только пустым звуком и абстракцией. Это верно даже относительно тех эпох, когда людям и в голову не приходило усомниться в догматах веры. Состояние неверия – это как раз то, что святой Хуан де ла Крус назвал «ночью». Вера остается лишь на словах и не проникает в душу. В такую эпоху, как наша, неверие может быть равнозначно «темной ночи»137 святого Хуана де ла Крус, если неверующий любит Бога, если он – как младенец, который не знает, осталось ли у его родителей хоть немного хлеба, и все равно кричит, что голоден.
Когда мы едим хлеб и даже когда мы уже его съели, мы знаем, что хлеб реален. Тем не менее в реальности хлеба можно усомниться. Философы подвергают сомнению реальность чувственно воспринимаемого мира. Но это сомнение лишь на словах, которое не может поколебать определенность, которое делает ее только более явной для верно направленного ума. Равным образом тот, кому Бог открыл свою реальность, может беспрепятственно поставить Его реальность под сомнение. И это тоже – сомнение лишь на словах, упражнение, полезное для истинного здоровья ума. Грехом измены, даже до получения откровения, но намного больше – после него, является сомнение в том, что Бог – это единственное, что заслуживает нашей любви. Этим грехом будет отвратить от Него взгляд. Ибо любовь есть взгляд души. Этим грехом будет хотя бы на мгновение перестать ожидать и слушать Его.
Электра138 не ищет Ореста, она его ждет. Даже мысль о том, что Ореста больше нет в живых, что нигде в мире нет ничего, что было бы Орестом, не может принудить ее по этой причине сблизиться с теми, кто ее окружает. Она отстраняется от них с еще большей непримиримостью. Она больше любит отсутствие Ореста, чем присутствие чего-либо другого вместо него. Орест избавил бы ее от неволи, от лохмотьев, от труда наравне с рабами, от грязи, от голода, от ударов и бесконечных унижений. Она уже не надеется на это. Но ни минуты не помышляет искать какого-то другого средства, которое могло бы обеспечить ей жизнь в роскоши и чести, средства к примирению с теми, кто сильнее ее. Она не желает ни довольства, ни уважения, если они будут добыты для нее не Орестом. Она не принимает даже мысли об этом. Все, чего она желала бы, это – не существовать самой, с тех пор как не существует Орест.
И в эту минуту Орест уже не в силах сдерживать себя. Он не может дальше скрывать, что он – это он. Он дает сестре неопровержимое доказательство, что он действительно Орест. Электра видит его, слышит его, осязает. Она больше не спрашивает, жив ли ее спаситель.
