Если говорить серьезно, патологическая страсть предсказывать финал — необъяснимая для меня особенность человеческого сознания. Я и жене не могу объяснить, почему нам с сыном так нравятся именно саспенсы, хорроры и прочая бредомуть, как называет эту продукцию женская половина семьи. Может, потом — когда очередная склизкая тварь перекусает всех положительных героев — перестаешь всерьез относиться к задержкам зарплаты или глупостям власти. Человечество обожает себя пугать. Вон Ольга Крыштановская, любимый мой социолог, уже спросила: что будет, если ближневосточные и африканские кризисы не остановятся, а японцы не зальют «Фукусиму»?
«Таки плохо», как в классическом анекдоте; но хочется Крыштановскую успокоить. Японцы свою «Фукусиму» зальют и уже почти залили. В Ливии будет второй Ирак. Ближний Восток ко второй половине года утихнет. И даже в России ничего особенного не случится — ни в этом году, ни в выборном, от которого столь многого ждут.
У человечества есть волшебные тормоза, позволяющие остановиться на краю. Мы саморегулирующаяся система. И очень вероятно, что эти наши постоянные прикидки — кранты, апокалипсис, спасайся кто может! — и наша любовь ко все более ужасным ужасам каким-то образом входят в эту систему саморегуляции. Не зря мудрый азиат Чингиз Айтматов как-то сказал автору этих строк: литература — своего рода прививка, счастливая возможность пережить ужасное и сделать из него выводы — исключительно в собственном воображении.
Нам необходимо представлять себе конец света в Японии, Ливии или Мексике, планировать его на 2012 год, морально готовиться — чтобы не допустить его в действительности. Обратите внимание — культура апокалипсиса лучше всего разработана в самых процветающих сообществах. Японцы, может, потому и пережили катастрофу, не потеряв лица, что триллеры они снимают лучше всех. Правда, американцы их в последнее время обгоняют. И живут, надо сказать, лучше многих.
Лично я, не сочтите за рекламу, охотно отправлюсь в этот тур. Потому что мне заранее нравятся люди, которые там соберутся. Это люди с воображением, во-первых. Начитанные и насмотренные, во-вторых. И оптимисты, в-главных. Потому что билеты на апокалипсис можно покупать и продавать, только если твердо веришь, что он понарошку. А я как раз уверен, что человечество абсолютно бессмертно и конец света неосуществим. Потому что эффектно хлопнуть дверью каждый может. А ты поди-ка еще поживи — в вечно вырождающемся, тотально беспокойном мире, где приходится ежедневно, жалкими личными усилиями увеличивать количество иронии, милосердия и надежды.
По последним данным десятая часть российского населения проживает в Москве и Петербурге.
По последним данным (итоги переписи долгое время держались в тайне, но вот сделались доступны), десятая, кабы не больше, часть российского населения проживает в Москве и Петербурге. А всего в городах живут три четверти россиян. И это, с одной стороны, хорошо, а с другой ― ужасно; наша задача ― посильно рассмотреть плюсы и минусы такого положения дел.
Минусы очевидны: большая часть российской территории почти не заселена: там либо тайга, либо бескрайний Крайний Север. То есть земли много, но жить и работать на ней нельзя. Сельская местность ― а ее в России всяко раза в три побольше, чем городской,― тоже опустела: ежегодно Россия теряет несколько десятков деревень. Население в итоге кормится только импортом, а фермер, тем более успешный, по-прежнему экзотика: в бедной сельской России спивается даже скот, а в богатой господствуют кущевские нравы. Россия все больше похожа на земной шар, две трети которого покрыты водой, но население сосредоточено на небольших участках суши. Эта суша в русском Солярисе ― города, и в первую очередь Москва.
Хорошо, что главная культурная и политическая жизнь происходит в Москве: это облегчает задачу оппозиции. Большевикам было труднее ― приходилось брать власть по всей стране; в России достаточно овладеть Москвой, и даже не всем мегаполисом, а парой-тройкой ключевых точек плюс Рублевка. Это же и минус: Калигула мечтал, чтобы у римского народа была только одна шея. Россияне эту мечту осуществили: у нашего народа сегодня одна шея ― столица. Отруби ее от прочего тела ― и страна окажется дезориентирована. Она, конечно, давно выучилась выживать без власти, но не отвыкла еще с ней соотноситься; да и голове без туловища не больно весело, даже если туловище ничего не производит, много пьет и слишком велико.
