Выйдя из крепости, он даже не удивился, что был избран в уездный комитет. Он работал день и ночь, и иногда ему казалось, что только теперь он начинает жить.
Потом Албу послали работать в сигуранцу, где он быстро выдвинулся, раскрыв саботаж на вокзале, выловив в короткий срок все банды террористов, действовавшие в ближайших районах. Бэрбуц относился к нему дружески, пока не увидел его как-то раз в буфете вместе с Бузату. С тех пор он начал его бояться. В первые месяцы Албу был очень почтителен с ним, говорил ему «вы» и пропускал в дверях. Но однажды Албу обратился к нему на «ты», а потом и вообще стал разговаривать с ним только на «ты».
Как-то в понедельник утром Албу без предупреждения вошел в кабинет Бэрбуца. В приемной толпился народ. Бэрбуц торопливо сказал:
— Очень важный вопрос, товарищ? Я страшно занят.
— Еще какой важный! — причмокнул губами Албу. — По поводу одного из членов уездного комитета.
— Что случилось? — нервно спросил Бэрбуц.
— Я случайно наткнулся на кое-какие бумажки сигуранцы. Среди них папка, на которой написано твое имя.
Бэрбуц побелел, как стена.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Почти ничего, — ухмыльнулся Албу. — Тоненькая папка. Твои показания в тридцать шестом году. Они стоили жизни двум товарищам. И еще одно показание в тридцать восьмом. Погибло еще человек пять в Рыбнице. Вот и все.
Руки Бэрбуца безвольно упали на стол. Он уставился большими вытаращенными глазами на Албу, потом опустил голову на руки.
— Ну, дорогой, не расстраивайся так, — подбодрил его Албу и хлопнул по плечу. — Это ведь лишь жалкие бумажонки. Подумай, какое тебе выпало счастье, что их нашел не начальник сигуранцы. Ты ведь знаешь Туркуша… Человек старого склада, с запятнанной репутацией, способный в любое время реабилитировать себя за наш счет. Он бы очень обрадовался, если бы наткнулся на твои показания.
На мгновение в глазах у Бэрбуца потемнело. Он ничего не различал, даже важного лица Албу.
— Я смещу его. Я поставлю тебя на его место.
— Мне нравится, Бэрбуц, что ты прямо идешь к цели, — улыбнулся Албу. — Это будет хорошо для нас обоих. И для меня и для тебя.
— А те бумаги?.. — почти шепотом спросил Бэрбуц.
— Когда ты внесешь свое предложение?
Бэрбуц беспокойно заерзал на стуле.
— Но на каком основании я буду требовать смещения Туркуша?
— На каком основании? Он сторонник Маниу! Об этом все знают. Почему он тянет целый год с расследованием убийства венгра, учителя из Инеу?
— А бумаги?
— Я вставлю их в рамку, — сказал Албу и засмеялся, сначала тихонько, потом захохотал громко.
За окном серый призрачный рассвет окутывал город молочной пеленой. Бэрбуц все еще сидел в своем кабинете. Он вздохнул, взглянул на часы: пять. Подошел к телефону, набрал номер и с тревогой стал слушать гудки.
— Кто? — спросил хриплый сонный голос.
— Я, Бэрбуц. Скажи, Албу, ты сжег те бумаги?
Сперва в трубке молчали, потом Албу прорычал:
— И из-за этого ты разбудил меня в пять утра?. Скотина!
Прождав два часа понапрасну, Симон поднялся со стула и сердито сказал:
— Я больше не жду ни минуты. Теперь я уже и обед пропустил. Не в этом дело, конечно, но то, что позволяет себе товарищ Бэрбуц, некрасиво. Он мог бы позвонить, чтобы мы не сидели и не ждали его, как евреи мессию. Я не хочу проводить никакого сравнения между Бэрбуцем и нашим Молнаром, однако я не помню, чтобы наш секретарь хоть раз опоздал на заседание…
Он перевел дыхание, собираясь продолжать, но Хорват жестом остановил его.
— Это верно, товарищ Симон.
Хорвату было досадно, что он должен подтверждать правоту Симона, однако ничего другого ему не оставалось. Действительно, Бэрбуц мог бы сообщить, что не придет, как-то объяснить свое отсутствие.
— Мы тоже уходим. Пошли, Герасим.
Герасим вздрогнул. Сначала он немного подремал, потом, углубившись в свои мысли, перестал слышать и видеть, что происходит вокруг. Ему было все равно, где сидеть: здесь ли, в фабричном комитете, в столовой или в любом другом месте, лишь бы не идти домой и не встречаться с Корнелией. Во время работы Петре сообщил ему, что из Инеу приехала Корнелия и что сегодня у них будет очень сытный ужин. Впрочем, вот уже три дня мать только и говорила, что о ее приезде. В доме она привела все в порядок и даже заняла денег, чтобы побелить спальню.
— Ты не идешь?
Герасим встал, рассеянно посмотрел вокруг и пошел за Хорватом, словно лунатик.
— Слушай, брат, ты что, уснул?
— Почти.
— Уж не влюбился ли ты?
В этот момент кто-то позвал Хорвата к телефону — звонили из уездного комитета.
— Это, конечно, Бэрбуц. Сейчас я ему такую трепку задам, что пух и перья полетят. Он поставил меня в глупое положение перед Симоном, да и вопрос о станках мы так и не решили.
Он вернулся в комитет. В дверях он увидел, что Герасим медленно направился домой. Хорват устало махнул ему рукой и подошел к телефону.
— Алло, Хорват, слушает… Прекрасно, дорогой товарищ Бэрбуц!.. Как? Кто? Привет, товарищ Суру…
Нет, я не сержусь. Я думал, это Бэрбуц… Не понимаю. Зайти к вам после обеда?.. Да, отлично, я и сам собирался зайти в уездный комитет… Хорошо, товарищ Суру, прямо сейчас. Привет.
