Раздались жидкие аплодисменты. На площадке появился плотный негр с грустной физиономией, одетый, как и негры, нарисованные на стенах, в белый костюм, что еще больше подчеркивало черный цвет его кожи. Он сделал знак молоденькому коренастому саксофонисту Том-Тому, руководителю знаменитого оркестра, потом улыбнулся, обнажив розовые десны, и запел гортанным голосом, отбивая такт двумя деревяшками:
— Amor, amor, amor…[17]
Бэрбуц закрыл глаза. На него нахлынуло множество мыслей, которых он стыдился. Албу подмигнул ему:
— Хорошо поет черный.
Разговоры продолжались, сначала шепотом, потом все громче.
— Ты достанешь мне аспирину?
— Сколько?
— Тысяч десять.
— Много.
— У него уже не хватает мужества прыгать с вышки… Вы слышали? Джиджи никогда больше не будет прыгать.
— Ты свинья… поросенок, я не выношу тебя.
— Замолчи, я сказал!
— У меня есть и лезвия. Шведские. Целый чемодан.
— В дверях появилась группа молодых людей. Они начали громко командовать:
— Столик. Эй, хозяин… Эй, Йошка…
Негр пел, закрыв глаза:
— Amor, amor, amor…
Из-за столика на другом конце зала поднялся высокий мужчина с длинными седыми волосами, спадавшими ему на лоб. Он размахивал бокалом и покачивался. Лицо у него покраснело. Вдруг он заорал изо всех сил:
— По-румынски, пусть поет по-румынски!.. — Его соседи старались заставить его сесть. — По-румынски! — орал он. — Пусть поет по-румынски!..
Слезы текли у него по щекам.
Кео Морехон открыл свои большие глаза и удивленно осмотрелся. Том-Том закончил песню какой-то импровизацией, потом, опасаясь скандала, быстро начал другую: «Екатерина, если бы ты умерла».
— Нет, — завопил старик. — Не ту… Пусть поет за мной: «У нас зеленые еловые леса…», слышите, вы!.. Еловые!.. Зеленые еловые леса!.. И шелковые поля, вот!..
— Сядь! — рявкнул один из сидевших за соседним столиком, худой человек в очках, с потным лицом.
— Не сяду… «У нас зеленые леса…».
— Ну, как хочешь, пеняй на себя… Позовите хозяина. Йошка!.. Где ты, Йошка?..
— Что надо этой свинье?
— Доллары?
— Нет. Кукареку…
— Ладно. Я увижу тебя завтра.
— Позовите хозяина!..
— Amor, amor, amor, — снова запел негр.
— Слышишь! Пусть он поет: «Пробудись, румын». — И, угрожающе размахивая кулаком, старик стал искать сифон.
— Правильно! Да здравствует Трансильвания! — Крикнул кто-то.
Бэрбуц узнал голос Моги.
— Черт возьми, и этот здесь.
— У меня тысяча лампочек.
— Соль?
— Amor, amor, amor…
— Слушай, пойдем отсюда, — шепнул Бэрбуц на ухо Албу. — Нам здесь делать нечего.
— Черт тебя подери, — недовольно сказал Албу. — Ты труслив, как баба.
— Пойдем сейчас же, — завопил Бэрбуц. — Стыдно оставаться здесь! Слышишь?!
Он встал и твердым шагом направился к выходу. Албу тихо выругался и пошел вслед за ним, провожаемый глубокими поклонами хозяина.
— Amor, amor, amor…
Где-то хлопнул сифон.
— Вот какие места ты посещаешь? — нахмурился Бэрбуц. — Удивляюсь, как это ты не сгоришь от стыда. — Потом, скорей для себя, добавил: — Скоро мы выметем весь мусор. Проституток, шовинистов, дельцов… Ты заплатил?
— Это уж мое дело, — с виноватым видом сказал Албу, так и не ответив на вопрос.
Они шли молча, сердясь друг на друга. Бэрбуц глубоко дышал, как будто хотел очистить свои легкие от этой кабацкой грязи. Албу думал о Кларе. Разве ей не понравилось бы здесь?.. Надо бы пригласить ее. Ведь в конце-то концов человек живет только раз. Ему вспомнились шкафы для бумаг на ТФВ, три пары нарукавников, и он вздрогнул.
— Что с тобой? — удивленно спросил Бэрбуц.
— Ничего. Просто у меня испорчен вечер. Пойдем на берег, Петре. Сегодня я не усну.
— И я тоже, — признался Бэрбуц. Ему понравилось, что Албу назвал его по имени. — У меня даже и усталость прошла.
Он снова вспомнил о жене. Конечно, она все еще сидит у плиты, ждет его. Ну и жизнь!
В парке они сели на скамеечку.
— У тебя что-то есть на душе, Петре, — сказал вдруг Албу. — Правда?
— Нет, ничего.
Но все же подсел поближе к Албу.
— Завтра снова заседание на фабрике.
— По вопросу о станках?
— Да. Черт меня возьми, если я понимаю этого Вольмана. В конце-то концов, чего он противится? Он же первый выиграл бы от этого. Хотя бы временно, — и Бэрбуц понимающе рассмеялся.
— Вольман никогда не согласится, — сказал Албу.
Он закурил, и при слабом мерцающем свете спички Бэрбуц с удивлением посмотрел на него.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, я тоже иногда кое-что узнаю, — пожал плечами Албу.
— Тогда его светлости господину барону нелегко придется! Я ему пришью экономический саботаж.
— Он выпутается.
— Но это ему дорого обойдется.
— Ты что, с ума сошел?! — угрожающе сказал Албу.
— Что с тобой? — испуганно спросил Бэрбуц. — Что значат твои слова?
— Что значат эти слова… — повторил Албу и вдруг разозлился — А что значат глупости, которые ты болтаешь? Ты боишься, что тебе придется иметь дело с Хорватом? Пошли ты все это к черту! Ты член уездного комитета! Подумай сам.
— Мне кажется, ты пьян, — спокойно сказал Бэрбуц.
— Может быть, я и пьян. Лучше быть пьяным, чем глупым. Хмель проходит. Зачем ссориться с Вольманом? Пока…
