— Я даже не ожидал от него такого понимания, — рассказывал Петре. — Он все время улыбался и записывал что-то в блокнот. Сказал мне, что очень рад, что я обратился к нему, и, мне кажется, он действительно обрадовался…
— О чем ты думаешь? — неожиданно спросила Марта.
Герасим вздрогнул:
— Ни о чем.
— Ты всегда так молчишь?
— Нет, обычно я люблю поговорить. Но, видишь ли…
— Что?
Герасим забыл, что хотел сказать. Он шел, опустив голову, и досадовал на себя за то, что не может начать разговор. Наконец спросил:
— Сколько тебе лет, Марта?
— Восемнадцать…
— Да, восемнадцать, — задумчиво повторил он.
Марта рассмеялась:
— Ты очень смешной.
— Смешной? — удивился Герасим. — Почему?
— Потому что ты молодой парень, а ходишь с таким мрачным видом, как будто тебе шестьдесят лет… Знаешь одну только фабрику да собрания. А еще что ты делаешь?
— Как, что делаю? Живу…
— Неправда. Когда я жила во Фрунзе, я каждый день ходила в госпиталь писать письма раненым. Помню, это было в воскресенье. У ворот госпиталя я заметила раненого с автоматом. Раньше я никогда не видела, чтобы ворота охранялись, и было очень забавно видеть часового в белом больничном халате. Я спросила его, зачем он здесь стоит? От кого защищает госпиталь? Он мне не ответил. Потом я узнала. От докторов. Знаешь, однажды больные провели заседание и обсудили вопрос о врачах. Они решили по воскресеньям не впускать в госпиталь ни одного врача, кроме дежурного. Пусть сидят дома, отдыхают, моются, отсыпаются. Потому что действительно врачи ходили усталые, измученные бессонными ночами, и уже нельзя было понять, кто больной, а кто доктор. Но доктора не испугались. Они перелезли через забор, вошли в госпиталь и работали до тех пор, пока не свалились от усталости. Тогда партийный комитет заинтересовался этим происшествием и сурово раскритиковал больных. Однако больные сказали, что война может еще продлиться годы, что врачи будут очень нужны и что всегда раненых будет больше, чем докторов. Поэтому докторов надо беречь. Так сказали раненые, и партийный комитет в конце концов вынужден был признать их правоту. Вот поэтому-то и поставили к воротам госпиталя часового.
— Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Потому что мне кажется, что ты, как те доктора, которые перелезали через забор. Ведь социализм в одну ночь не построишь…
— Читаешь мне лекцию, политически воспитываешь меня?
— Нет, Герасим. Просто думаю о тебе. Все мы хотим, чтобы было лучше. Но не брать в рот ни крошки шесть дней, чтобы наесться до отвала в воскресенье, — это же глупость… Ты видел «Безымянную звезду»?
— Что это такое?
— Эта постановка такая. Мне кажется, что это буржуазная пьеса, но ведь я целых два часа с напряжением следила за событиями. А после театра много передумала. И в первую очередь о том, что есть множество прекрасных вещей, которые мы не замечаем из-за того, что привыкли к ним. Солнце, например. Вчера, когда я утром выходила из дома, оно как раз только поднималось. Я подумала, а видишь ли ты солнце?..
— Когда я вчера утром шел на фабрику, солнце еще не взошло… Но даже если бы оно и взошло, я все равно не мог бы идти, задрав голову. На нашей улице такая грязь, что, если не смотреть под ноги, увязнешь в грязи по колено.
— Ну хорошо, а здесь-то ведь нет грязи…
— Нет.
— А ты все равно ничего не замечаешь?
Герасим поднял глаза к небу: среди бегущих облаков возник острый серп луны.
— Смотри-ка, луна взошла, — наивно удивился Герасим и не понял, почему Марта засмеялась.
Он спросил ее:
— Почему ты смеешься?
— Так просто.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
Герасим пристально посмотрел на нее: в лунном свете лицо ее казалось бледным. Только глаза блестели. Герасим близко придвинулся к ней. Марта отступила на шаг, потом еще на шаг, но Герасим подошел к ней, обнял за плечи. Марта не сопротивлялась. Герасим наклонился, он хотел поцеловать ее, но передумал: «Только этого мне сейчас не хватает, впутаться в новые осложнения». Он сказал, как будто рассматривал ее глаза:
— А я и не знал, что у тебя такие черные глаза…
— Да, — слазала она разочарованно. — У меня черные глаза, товарищ Герасим. Может быть, проводишь меня домой? Час, наверное, уже прошел…
— Да, я тоже так думаю. Пойдем.
Елена Трифан осторожно закрыла дверь спальни и вышла в кухню. Еще не было пяти часов, но она с детства привыкла рано вставать. И потом она никогда не позволила бы кому-то орудовать у нее на кухне. Даже Марте или Георге. Правда, иногда ей случалось ссориться с Георге из-за какого-нибудь пустяка (изредка и он оказывался прав), но на кухне — никогда! Елена с удовольствием оглядела белые скатерти. Соседки без конца спрашивали ее, что она делает со своими скатертями, отчего они у нее всегда выглядят, как новые, будто только что из магазина.
Никакого секрета тут нет, просто надо их выстирать и хорошенько накрахмалить, а соседки воображают, что она колдует над ними. Она внимательно посмотрела на салфеточки. Только бы Георге не привязался к ним. Последнее время он сует свой нос во все женские дела-Впрочем, он и раньше вел себя так.
