— Да потому что ночью надо спать! Вот почему! Когда мало ешь, нужно больше спать, чтобы сохранить силы. Иначе сам себя съедаешь.
Но я вовсе не хочу стать таким толстым, как ты!
— Лучше уж быть толстым, чем похожим на скелет.
Герасима злило, что Хорват никогда не выходит из себя, как бы резко он ни говорил с ним, как бы ни грубил ему.
— Нервничать и ссориться с товарищем по камере — преступление, — объяснил ему Хорват. — Это первый шаг к предательству.
Но самым ужасным казалось Герасиму то, что толстяк никогда не скучал. Вот и теперь: уже целый час стоит он у окна и ждет, когда появится облачко. Герасим пытается представить себе его дом, жену, но воображение ничего ему не подсказывает, и он отказывается от этой мысли.
Неожиданно Хорват говорит Герасиму:
— Оно похоже на лодку.
Герасим не выдерживает. Вскакивает на ноги и хватает Хорвата за пиджак:
— И ты еще можешь стоять у окна и развлекаться!.. Тебе что, жизнь надоела? Ты устал?.. Я не знаю… И знать не хочу… Но я хочу жить!.. Слышишь?! Мне только двадцать четыре года!..
— И я хочу жить, — отвечает Хорват, не оборачиваясь и не отходя от окна. Потом, спустя некоторое время, он продолжает совсем тихо: — А вот сейчас не видно ни облачка…
Герасим снова садится на цементный пол, но, почувствовав, как холод и сырость пронизывают тело подсовывает под себя доску.
Некоторое время слышен только шум ветра, играющего листвой каштанов, что растут у тюрьмы, и далекое, успокаивающее журчание Муреша.
Хорват умеет радоваться каждому пустяку. Затаив дыхание, он старается не пропустить ни одного всплеска реки. Садится на скамейку, смотрит на Герасима, и ему становится жаль его. Собственно говоря, тот прав. Ведь он еще так молод.
«Вероятно, не следовало брать его на чердак, — говорит он себе. — Да, конечно, я совсем потерял голову. Меня опьянили эти несколько дней свободы. Митинг, триумфальная арка… Никогда не подумал бы, что снова окажусь в тюрьме. Бедная Флорика… Опять ей придется ждать меня, но, может быть, на этот раз она ждет меня напрасно. — При мысли, что он уже не выйдет отсюда, Хорват вздрагивает. — Может быть, не следовало прогонять одеяльщика… Нет, об этом я не имею права думать…» Он плотней запахивает пиджак. Прислушивается, но уже не слышит ни шелеста листвы, ни журчанья реки. Опускается тяжелая, угрожающая тишина.
Тело его покрывается холодным потом. «Как хорошо, что ты пришел домой, папочка…» Что мне еще говорила Софика?.. Да, что-то о мяснике… что у него нож… Господи, господи, как же это я был так невнимателен!..
— Герасим!
— Да.
— Что делать с мясником?
— С чем?
Хорвату хочется попросить у Герасима прощения, но он боится показать ему свою слабость.
Придумывает на ходу:
— Фаркаш говорил мне что-то о мяснике. Что-то нужно было сообщить ему, а я теперь не могу припомнить, что именно.
Он чувствует, что глаза у него становятся мокрыми, снова встает на скамейку и смотрит в окно. В коридоре гулко отдаются шаги надзирателя. «Что ему нужно в такое время?.. Уж не…» Хорват не успевает додумать, слышится звон ключей, и в дверях появляется молодой надзиратель.
Входит. Увидев Хорвата на скамейке у окна, он дергает его за рукав.
— На что ты там смотрел?.. А?..
У него низкий голос, и здесь, среди этих влажных стен, он кажется еще более густым.
— На небо, — вежливо отвечает ему Хорват. Он знает тюремные правила: вежливость и покорность. Глупо обижаться, этим только ухудшишь свое положение.
Надзиратель оглядывает заключенного с головы до ног: толстяк ему ужасно несимпатичен. Он говорит с презрительной иронией:
— Завтра увидишь его… И ты и твои товарищи. — Потом кричит изо всех сил, как будто командует целым полком: — Стройся!..
— Куда нас поведут? — спокойно спрашивает Хорват.
— Ты очень любопытен, толстяк… Но не бойся. Скоро узнаешь. Ну… Вперед, марш!..
Клара уже не скучает: она устала. Подложив под голову подушку, рассеянно смотрит в потолок. Она чувствует себя такой несчастной. Есть города и страны, где нет войны, где люди делают, что хотят, где они не должны вечно сидеть дома, как заключенные в тюрьме. Там, далеко за морями, все прекрасно. Даже имена у людей красивее: Педро вместо Петру, Джо вместо Иосифа, Росита вместо Розалии и Клариса вместо Клары. Клара… какое вульгарное имя! Как это родители могли выбрать ей такое ужасное имя?!
Когда Клара грустит, ей нравится смотреть в потолок. Там, на фоне белого потолка, она может представлять себе пальмовые аллеи, пляжи, города… Какие звучные названия: Копакабана, Майами, Рио-де-Жанейро… Как чудесно было бы, если бы она могла сказать подруге, что провела зиму в Калифорнии или что она танцевала с Джо в Трокадеро. А так?.. Ей стыдно даже сказать кому-нибудь, что она была в Бузиаше или выпила стакан фетяски в кабачке «Десятка треф». На какой-то миг она испытывает угрызения совести от того, что усвоила философию доктора Молнара, умного старикашки, близкого друга их семьи. Потом она щелкает языком: «Ерунда! Он уже одряхлел, разваливается на части. К чему теперь ему Копакабана? Ему ни к чему. А мне?»
