— Не сравнивай их с собой или со мной. Они знают о Советском Союзе и о социализме ровно столько, сколько мы знаем об операции аппендицита или о химическом составе метеорита. Будь разумным, Хорват, и успокойся… Я думаю, мое предложение время от времени встречаться стоящее… Не вредно поучиться друг у друга. Я и сейчас кое-чему научился. Я понял, чего именно делать не следует!
— Может быть, ты и прав…
— Я в этом уверен. И ты убедишься, если немножко подумаешь.
Герасим жил в маленьком домике, неподалеку от сахарного завода. Телеги, на которых крестьяне привозили свеклу, глубоко избороздили дорогу. В колеях даже в жаркие летние дни стояла вода. А когда шел дождь, грязь заливала красные кирпичи тротуаров. И людям приходилось делать то большие шаги, то маленькие, прыгать по камням, которые были оставлены каким-нибудь предусмотрительным прохожим в новых ботинках.
В последнее время многие жители улицы Брынковяну стали покупать новую обувь, так что камни теперь располагались в известном порядке, и даже ночью прохожие могли нащупать их ногой.
Герасим тяжело шагал, не задумываясь над всем этим. Когда он был учеником в Лугоже, он бывало не мог дождаться, скоро ли увидит свою улицу. Тогда еще был жив старик отец. А Петре, его брат, ходил в школу и был совсем несмышленышем. Теперь Петре тоже работает на ТФВ, он секретарь молодежной организации и очень упрям. Из всей семьи лишь мама осталась такой же, как была когда-то. Она по-прежнему жалуется на дороговизну и спрашивает, стоило ли ее мужу отдавать свою жизнь за то, что происходит сейчас. Петре кричит, что она стара и ничего не понимает, а Герасим успокаивает ее:
— Да, мама, трудно, знаю. Вот у меня даже сапог нет, но будь спокойна, они у меня будут. И продуктов на рынке будет полно.
— Ты знаешь, Герасим, ведь я думаю только о вас. Мне и так хорошо. Конечно, мне хотелось бы поставить новый забор, а то у нас опять украли цыпленка, но раз ты говоришь, что все будет хорошо, значит так оно и будет. Ты получил получку?
— Нам дадут только завтра…
На другой день она зажигала керосиновую лампу (в кухне не было электрического света) и считала деньги, стараясь распределить их так, чтобы хватило до следующей субботы. Но эти расчеты никогда не сходились с расходами на рынке. Со вторника до пятницы жир подорожал на двести леев, хлеб на сорок, молочник перестал отпускать в долг, а Петре все больше денег оставлял себе: сигареты тоже дорожали.
— Ты пришел? — донесся до Герасима из кухни голос матери.
Этот вопрос был таким же бессмысленным, как и те наставления, которые она давала ему, когда он мальчишкой шел купаться: «Если ты утонешь, лучше домой не приходи, а то я с тебя шкуру спущу…» —
— Да, мама, я пришел.
— Есть хочешь?
— Нет, — солгал Герасим, — я поел на фабрике.
Несколько последних недель, с тех пор как все успокоилось и жизнь как будто вошла в свое обычное русло, Герасим ходил нахмуренный, казалось, он устал, его одолевали заботы. Праздничное настроение у всех прошло с возобновлением обыденной жизни, и он удивленно слушал, как люди вместо того, чтобы обсуждать ход событий на фронте, спрашивали, до каких пор будет дорожать свиное сало и поспеет ли повышение жалованья за ростом цен. Когда при нем заводили разговор о ценах, ему хотелось выругаться и рассказать, как погибли Ливия и Вику. Один раз он пытался это сделать, но несколько рабочих, которые были как раз из Нового Арада, стали возмущаться тем, что взорвали мост: теперь надо было дважды в день, по дороге на фабрику и обратно, делать круг почти в километр, до нового моста, построенного русскими. По-своему, эти люди были правы, и все же они заблуждались. Он был бы рад, если бы смог объяснить им это, но, когда он посоветовался с Симоном, председателем фабричного комитета, тот засмеялся:
— Ты забываешь одну простую истину, Герасим… Своя рубашка ближе к телу.
Однажды Герасим подошел к дому Ливии: шторм были спущены, дом перешел в ведение примарии. Соседи, у которых он спросил, знают ли они, что случилось с девушкой, сказали, что Ливия, вероятно, убежала с немцами. Герасим обнаружил у них ее вещи: скатанный ковер, несколько стульев. Сначала он хотел подать на них в суд, но потом, занявшись своими делами, передумал. Этим ничего не изменишь, к тому же люди могут подумать, что он сам хочет забрать вещи.
Мать ни о чем больше его не спросила, только, когда услышала, что он ложится, сказала:
— Была тетушка из Инеу… Привезла продуктов. Если хочешь есть…
— Я сказал тебе, мама, что есть не хочу… Я сыт и жениться тоже не хочу. Надеюсь, ты сообщила это тетушке?
— Нет, я ей ничего не сказала. Она даже и разговора о Корнелии не заводила.
— Тем лучше.
