— Идут в Радну, — сказал тихо, скорее сам себе Трифан. — Весна только еще наступила, а попы уже устраивают цирк. Когда же их прижмут?
— Это ты верно сказал, цирк и есть, — согласился Герасим. — Смотри.
Появился карлик ростом не выше чем в полметра, он держал афишу, которая была больше его самого: «Цирк Кратэйл». Следом шел разряженный в желтый и голубой шелк клоун и дирижировал духовым оркестром, который играл выходной марш. Большой барабан так громко отбивал такт, что в окнах дрожали стекла. Взгромоздившись на облезлого верблюда, хлопал бичом сам директор цирка в безукоризненном фраке; два клоуна в заплатах подбрасывали тарелки и Ховко подхватывали их. Но иногда тарелки выскальзывали у них из рук, и тогда резкий металлический звон доставлял радость детям, которые шли за клоунам. Две полосатые зебры замыкали шествие. Выходной марш переплетался с «Ave Maria», с руганью извозчиков и гудками автомобилей. Над улицей, прикрепленная к двум телеграфным столбам, висела красная доска-плакат.
— Ну, пошли, — хмуро сказал Трифан. — А то мы никогда не дойдем.
Они свернули в боковую улицу и столкнулись лицом к лицу с необычайно элегантно одетым человеком, который распространял вокруг себя крепкий запах французских духов. Под мышкой он держал папку, набитую книгами.
— Балш! — крикнул Герасим. — Как поживаете, господин Василикэ?
Василикэ Балш вздрогнул, потом, узнав Герасима, протянул ему руку.
— Существую, господин Герасим. Существую.
— Вижу, вам везет, вы элегантны, как министр.
— Только видимость, господин Герасим. Одна видимость. Отошло наше время. Серьезная конкуренция. Все воруют. Без зазрения совести. Редко встретишь настоящего мастера своего дела.
— Артиста, — засмеялся Герасим.
— Да, да, артиста. Куда они все подевались?.. В этой деревне остались одни комедианты. Не сегодня-завтра наше ремесло совсем зачахнет.
— Не хотите ли работать у нас на фабрике?
— Нет, — ответил Балш и отступил на шаг. — До этого я еще не дошел, господин Герасим. И к тому же я внес свой вклад в дело демократии. Теперь очередь за другими.
— А что вы делаете с этими книгами? — показал Герасим на папку Балша. — Торгуете?
— Ну, не так уж плохи пока мои дела. Учусь.
— Как это? Такой занятый человек, как вы, теряет время на чтение?
— Действительно я очень занят, но чтение необходимо для нашего ремесла. Я имею дело с людьми образованными. Я не могу находиться в их обществе и не говорить о Бальзаке, об «Анне Карениной», о «Братьях Карамазовых». Я должен быть человеком начитанным, знать даже новые, современные книги.
— И все-таки неплохо было бы, если бы вы пришли на фабрику.
Боясь, что Герасим станет настаивать, Василикэ Балш церемонно поклонился и распрощался с ним.
— До свидания.
Решив, что приветствие слишком коротко, он поклонился еще раз, потом улыбнулся им, как женщинам, и исчез за углом.
— Это что за обезьяна? — спросил Трифан.
— Вор. Карманник. Он сидел с нами в крепости…
— А, знаю. Мне рассказывал о нем Хорват. Ну, пошли, а то поздно.
Хорват уселся поудобнее. Прямые спинки стульев раздражали его, особенно с тех пор, как он отказался от мысли похудеть и снова начал толстеть.
Видя, что остальные еще не успокоились, он облокотился на угол стола; его волосатые руки вылезли из слишком коротких рукавов поношенного голубого пиджака, уже не сходившегося на нем. Хорват окинул взглядом сидевших вокруг стола людей и остановился на бледном небритом лице Симона. За толстыми стеклами очков в черепаховой оправе глаза председателя профсоюзного комитета были почти не видны. Невозможно было даже определить их цвет: они казались бесцветными и слезились.
Симон постучал толстыми пальцами по столу, потом начал играть зеленым карандашом. Он искал взгляд Хорвата, тот сделал ему знак, что хочет начать.
— Товарищи, предоставим слово товарищу Хорвату, секретарю фабричного комитета.
— Друзья, — прямо начал Хорват. — Рабочие прядильного цеха опять поднимают вопрос о станках.
Симон вздрогнул, и под гладкой кожей на лице у него заиграли желваки. Однако он сказал неожиданно дружеским тоном:
— Не будем отклоняться от повестки дня. Ты, — он кивнул на Хорвата, — все время поднимаешь новые проблемы. Так нельзя. Если мы каждый день будем хвататься за что-то новое… Мы так и не сможем выполнить свои задачи. Тем более, что господин барон ужасно сердит. Он будет против. И не только он, но и партия.
— Какая партия? — мягко спросил Хорват.
— И твоя и моя.
Симон недовольно перелистал заметки, лежавшие на столе. Подумал: «Какой авторитет может быть у профсоюза, если во время заседаний члены комитета все время ссорятся?» Хорват раздражал его. Особенно его злило то, что Хорват нисколько не сердился, смотрел спокойно, и на мгновение Симону даже показалось, будто он улыбается. На щеках у Симона выступили красные пятна.
— Перейдем к повестке дня! — сказал он почти повелительно.
Жилован, сидевший в первом ряду, покачивался вместе со стулом. Он закурил: хорошо курить на пустой желудок, это всегда прогоняет сон.
— Начнем же, чего мы ждем? — сказал Хорват.
