– Ах, так я все порчу, да?
Мой голос стал колючим и горьким, как сосновые иголки.
– Я отравляю всем вам жизнь. Лучше бы меня тут не было, да?
Папуля выглянул из кухни и, старательно скручивая в тугой бараний рог косицу крутого теста, наставительно сказал:
– Я рад, что ты это наконец-то поняла. Мы обсудим эту тему за ужином, ладно?
Я оторопела. Что такое, я не понимаю, моя семья жаждет от меня избавиться?!
Прежде, чем я надумала сказать папуле, что до ужина могу и не дожить, он вернулся в кухню.
– Мам? – с надеждой позвала я, заглянув в гостиную.
Мамуля по-турецки сидела на диване перед раскрытым ноутбуком. Взгляд у нее был отрешенный, напряженной самостоятельной жизнью жили только пальцы.
– Мамочка, если я вдруг умру, ты огорчишься? – в высшей степени жалобно спросила я.
– Огорчусь, – эхом отозвалась родительница, продолжая бойко стучать по клавишам.
– И рыдать будешь? – недоверчиво поинтересовалась я.
– Буду, – без эмоций ответила мамуля.
– И волосы на себе вырвешь? – уже откровенно язвительно подсказала я.
– Вырву, – безразлично согласилась она. – Я все всем вырву: волосы, зубы, руки и ноги… Глаз кому-нибудь могу вырвать, кстати, хорошая мысль, у меня еще не было ни одного циклопа, а он чудесно впишется в сюжет, просто как миленький…
Осознав, что какой-то посторонний циклоп моей мамуле милее родной дочурки, я едва не зарыдала и в комнату брата сунулась с плаксиво сморщенным лицом.
Полуобнаженный Зяма стоял за мольбертом и выглядел не менее живописно, чем его новое полотно. На холсте сливались в экстазе оранжевые, бордовые и ядовито-зеленые амебы. На Зяме пестрели всеми красками знойного латиноамериканского лета пляжные шорты расцветки «Мексиканская смесь». Цветовая гамма штанов удивительно точно гармонировала с картиной.
– Очень красиво! – подхалимски похвалила я оба шедевра разом.
И тонким голосом обиженной сиротки пожаловалась широкой мускулистой спине старшего брата:
– Зямка, а меня, кажется, убьют!
– Меня тоже! – не обернувшись, ответил братец и энергично шевельнул лопатками. Полотно украсилось новой веселенькой кляксой. – Представляешь, я совсем забыл, что должен был сдать заказчику эту работу сегодня утром. Теперь ночь спать не буду, чтобы закончить хотя бы к завтрашнему дню.
Я вздохнула. Мне стало совершенно ясно, что на такую ерунду, как спасение жизни единственной сестрички, в ближайшие сутки Зяма времени не выкроит.
– Ну и ладно, спасение утопающих есть дело рук самих утопающих, – подбодрил меня внутренний голос.
Вот так и получилось, что в итоге мне пришлось довольствоваться компанией верной боевой подружки Трошкиной. В больницу к бабе Рае мы поехали с ней вдвоем.
Я, естественно, переоделась, заменила несвежую курточку респектабельными бобрами. Клетчатый шарфик, в принципе, подходил и к шубке, но родственная ему шляпка была безвозвратно утрачена, поэтому я взяла другой головной убор. Точнее говоря, я цапнула с вешалки первый попавшийся чепчик, и это оказалась дурацкая шапочка, подаренная мне когда-то Зямой, – трикотажный горшок крупной вязки, украшенный свисающими с макушки косами из натуральных волос. Будь косицы хотя бы нормального цвета, я, может, иногда надевала бы эту странноватую шляпу, но волосяные украшения были рыжими с отчетливой прозеленью. В эксклюзивном головном уборе я с моим ростом и формами походила на плод любви викинга и русалки. В общем, пришлось идти по улице с непокрытой головой, и вскоре я начала чихать. После этого нечего было надеяться легко и просто пройти карантинный пост на входе в больничное отделение.
А на запертой двери висело отпечатанное на принтере объявление, из которого следовало, что карантин по гриппу по-прежнему имеет место. Однако под объявлением в закрытой двери сквозило небольшое окошко. Оно открывало, во-первых, выход спертому воздуху, сильно ароматизированному запахом капустных щей, во-вторых, вид на медленно перемещающиеся туловища в сатине и байке. Ноги пешеходов находились ниже окошка, а головы – выше, и потому были не видны.
– По коридору ходят пациенты, это хорошо, – сказала я. – Попросим кого-нибудь позвать к нам сюда бабу Раю и побеседуем с ней через окошко. В какой она палате, ты знаешь?
– Была в пятой, но что-то я не нахожу тут ее фамилию, – ответила Алка, изучая список пациентов, прилепленный справа от окошка. – А, вот же она! Чернова Раиса Павловна, палата п/к номер один. Интересно, что такое это «пэ ка»?
– Какая разница? – я пожала плечами и сунула голову в окошко, чтобы призывно поморгать кому-нибудь из прохожих в больничном коридоре.
– Есть разница! – возразила Трошкина. – Я волнуюсь, вдруг старушке стало хуже, и поэтому ее перевели из обычной палаты в какую-то особую? Может, «пэ ка» означает «после кризиса»?
– Главное, чтобы не «перед крематорием»! – отмахнулась я.
В этот момент в поле моего зрения появилась добродушная с виду бабушка в велюровом халате, вроде того, в каком пришел с мальчишника мой добычливый братец Зяма.
– Я прошу прощения, добрый вечер, вы не позовете Чернову из палаты номер один? – с подкупающей улыбкой спросила я.
