– Хоть это еще в вашей системе работает, Григорий Акимович – клизма с иголками. Как перестанет – тут и амбец социализму.
– Хамло ты беспартийное, Витёк. И балабол, – вязко, улыбчиво морщился Кутасов, – доведет тебя язык до отпуска в Заполярных Сочах.
– А кому ж развитую сицилизму возводить? Бугровым, что ли? Они возведут. Такую, что всех нас под его обломками хрен потом сыщешь.
– Ты же и возводить будешь. В другом месте, за бесплатно, – скучновато разъяснил Кутасов. – Ладно, проехали. Я третий раз тебя спрашиваю: когда заявление в партию подашь?
– А я третий раз, Григорий Акимыч отвечаю: не дорос. Мусор да нажива в голове, антисоветчина на языке.
– Не юродствуй, Тихоненко, – почти весело выцедил Кутасов.
«Антисоветчина с наживой у него в голове… дурачок упертый… это ведь то самое, что нужно нам от гегемона… лучшего мне от тебя и на дух не надо».
– Я уполномочен задать тебе политический, мужской вопрос – продолжил секретарь – до каких пор лучший в области руководитель подрядной бригады, потомственный рабочий, изобретатель, а теперь и чемпион РСФСР по кладке кирпича будет вне партийных рядов болтаться? Информация к размышлению: ты первая кандидатура в бюро обкома. Вместо заевшегося Горина.
– Запившегося, Григорий Акимыч. Спился мужик от вашей бутафории да безделья. А в отношении меня…это что, морковка перед моей ослиной мордой? – одной щекой усмехнулся понятливый гегемон.
– Мне не до шуток, – катнул желваки по скулам Кутасов. Ну никак! Третий год никак этот жирный строительный карась не лез в их партийный невод, где его можно будет взять за жабры, заставить метать икру в нужное время и нужном месте куда за меньшую оплату, чем сейчас, а потом, по истечении срока, без хлопот и этих блядских подъездов с реверансами, шваркнуть на горячую сковородку в случае надобности.
Заманчив и жирен был этот «карась», нагулявший мяса на бригадном подряде: семь миллионов рублей осели на счету его сорокаголовой бригады, ворочавшей делами за три стройтреста!
И обком – скрипи зубами, утрись – а терпи! Ибо миллионами ворочал хам, без универсальных возможностей которого, хоть сдохни, не обойтись в аврально-строительных ситуациях, коих в кутасовском стройхозяйстве – как коросты на шелудивом теле.
– Не до шуток вам? Ладно. Тогда и я на полном серьёзе. Я раздумал в КПСС вступать, когда одну телефонограмму увидел. – смотрел бригадир в ослепительные дали с пыльной мутью на горизонте.
– Что еще за телефонограмма?
– Друг у меня есть, председатель колхоза. У него эта телефонограмма из райкома над головой висит. Под портретом Никиты Сергеевича.
– Ну, колись.
– Там за подписью секретаря райкома такой вот директивный текст: «ПРИСТУПИТЬ К СЛУЧКЕ СВИНОМАТОК СОГЛАСНО РАЗНОРЯДКЕ РАЙКОМА».
– Председатель эту цицеронову цидулю раз в десять увеличил и под стекло в рамке вывесил. Чтоб ежедневно руководствоваться.
– Ты серьезно?
– Серьезней некуда.
– Твою мать… очередной дебилизм партийного разлива.
– Это не я. Это вы антисоветчиной опростались, Григорий Акимыч. Выходит Заполярный Сочи не по одному Тихоненко вздыхает.
– Не все ж такие дуболомы у нас, Степаныч.
– Тогда у меня претензия посерьезней.
– Валяй!
– Кудахтать в вашем инкубаторе я не согласный. В этой клетке сильных и крепких по голове бьют, кусок заработанный из глотки рвут. Чтоб потом задохликам, жополизам и болтунам заботливо скормить, хоть им любой кусок не впрок. Как в семнадцатом с Троцким это дело начали, так до сих пор и не остановитесь. А зачем, почему, Григорий Акимыч? Кому от этого польза? Мне, крепкому, на ком держава стоит, хоть волком вой, обложили со всех сторон. А задохлик в своем паразитском праве укрепляется, да оправдалки себе сочиняет типа: кирпич бар – раствор ёк, раствор бар – кирпич ёк. Весь день в потолок в вагончике плюет, а вечером орет во всю глотку: «За что кр-р-р-ровь проливали? Мне мое, что положено отдай, наряды по полной закрой!»
И отдаете. И закрываете по полной. За наш счет! За счет трудоголиков! По всему Се-Се – еру. Тупарь, лодырь, горлохват до самой пенсии хреном груши околачивает, а мы за них хребты ломаем. Чтоб потом на заслуженном отдыхе в дачном курятнике быстренько окачуриться.
Какая сволочь придумала работяге вместо дачки – курятники возводить?! Одним метром выше или шире положенного – преступник, мать твою! Низ-з-зя-я-я-а-а!! Сломать надо и по башке дать, чтоб другим неповадно было человеком себя хоть перед могилой почуять. Сам десятки таких курятников возводил, сам и ломал их поприказу за лишний метр – через слезы и обмороки крушил людские, и этого я ни себе, ни тому, кто это людоедство на страну спустил, не прощу.
– Под самый дых бьешь, Тихоненко, – впервые внимательно присмотрелся к бригадиру Кутасов, пытаясь уже всерьез, лазерно исследовать на просвет куда как не простого гегемона.
– Я на этот разговор не напрашивался, Григорий Акимыч. Сами его начали.
Старался теперь Кутасов поймать взгляд бригадира. Но не выходило, рыскал Тихоненко своим хирургически-вивисекторским, подозрительно не рабоче-крестьянским взором по окрестностям. Вплоть до горизонта.
