…Чукалин осматривал, осмысливал этапы службы у майора. С отчаяньем осознал: в отличие от Тихоненко, они нерасторжимо тесно вплетены в субординацию приказов. Которыми Заварзин запускал в движение других и, подчиняясь, запускался сам. Здесь наказуем был любой всплеск эгоцентризма, личного хотения – любой поступок офицера был сцеплен шестеренками Устава с нижестоящей и вышестоящей массой. И изменив событийность непредсказуемым деяниям майора, необходимо было изменять поступки, действия всей массы. Что влекло за собой вредоносные последствия в хроно-этапах последующей военной Яви. Для оживления майора требовалось обособить, вычленить его из сцементированной Уставом системы. Что было невозможным в принципе. К тому же механическое повреждение тканей головного мозга. Чукалин осознал свое бессилие, когда его плеча коснулась рука Виолетты. Ее трясло. Склонилась, выдохнула:
– Чукалин, что нам делать… я в капкане.
– В каком? – Он выдирался с мукой отслаивался от хроносферы, где исследовал Заварзина.
– Вон тот… дал мне три минуты
– На что?
– Либо меня в пожизненный позор за эту ночь, тебя – в тюрьму за КГБ-шника, либо ты исполняешь все его приказы. Тогда Николеньке – «Героя», мне – школу олимпийского резерва.
– Давай-ка поторгуемся. – Он усмехнулся. – Проси себе еще тысченок десять за ночную нервотрепку, а мне собачий ошейник без шипов. Товарищ майор Заварзин, вы одобряете такой барыш над вашим телом? Мы не прогадали?
Она отпрянула. Шатаясь, развернулась, пошла к скамейке: ударить ночного вурдалака, который почему-то не исчез при свете дня. И бить пока он не пристрелит её, как сбесившуюся суку. А если не пристрелит, уйти самой – вслед за Николенькой, сегодня же, пока не расползлась молва о ней с Евгеном.
– Стой! – Евген догнал ее, обнял за плечи, прошептал на ухо: – Я стану псом у капитана. А ты – не смей сдаваться, храни наследника майора… я рано или поздно порву этот ошейник, чтоб помогать вам.
Он выпрямился, пошел на капитана. Встал перед двуногим ночным сычом, расставив ноги: надменный, налитый нещадной силой. Стоял, молчал, подергивал коленкой. И капитан, окутанный эманацией гадливой ненависти, прущей от студента, до ужаса отчетливо представил, как отлетает его голова от плеч после удара, ломаются, хрустят предплечья, ребра от неуловимых рубящих тычков парня, уже так сокрушительно опробованных на сержанте.
– Зиг хайль, херр офицер, чего изволите? – спросил Чукалин. – Я ваш, берите.
– Поднимешь… отнесешь в машину сержанта, – выпрастывался из полуобморочной ямы капитан. – Потом…
Он не закончил. Студент, сграбастав недвижного сержанта за лацканы пиджака, рванул вялые телеса вверх, взвалил их на плечо. Понес к машине, как мешок с мякиной.
«Он обозвал меня фашистом… – дошло до капитана – ах, сученок…подожди…сегодня в конторе мы обработаем тебя за все, до смерти не забудешь».
Зазуммерила рация в машине. Он, ускоряясь, метнулся к ней на рысях. Навстречу шел Чукалин, уложивший Бульдошина на заднее сиденье. Капитан снял трубку:
– На связи, капитан Утятин.
– Что у вас там? – спросила контора голосом замнача.
– Майор Заварзин застрелился. Жду распоряжений, товарищ полковник.
– М… да, отмучился. Сдашь тело в госпиталь… любимчик Жукова, напоследок выкинул фортель. Хотя… догнить остаток дней на госпитальной койке… он выбрал лучший вариант. Мужской. Что со студентом? Где он?
– При мне. Доставлю через два часа в контору. Вдова Заварзина будет молчать. Заткнул ей рот олимпийской школой.
– Утятин, на кой дьявол нам здесь чистенький Чукалин? За что цеплять его?
– Задание ваше выполнил. Пацан на поводке, уже не порвет. Сержант Бульдошин в глубокой отключке.
– Твою дивизию, неужто студент?!
– За две секунды переломал «Бульдогу» кости и отключил.
– Доходит или дошел уже?
Утятин, перебросив руку через сиденье, нащупал пульс на шее Бульдошина. Артериальный ручеек еще сочился чуть различимыми толчками пульса.
– Еще не дошел. Но, кажется… доходит.
– Скорую из райцентра вызвал?
– Пока не удалось. Работал со студентом.
– Ай да кадр, все ясно, аверьяновец. Ну надо же… самого «Бульдога»! Что ж, дело сделано. По-моему вы засиделись в капитанах, капитан Утятин.
– Вам виднее, товарищ полковник. Разрешите действовать?
– Работай, Игнат Михайлович. И боже упаси тебя теперь проворонить Чукалина. Доставь в Контору любой ценой, слышишь, любой, но целым и здоровым. Работать с ним буду я лично. Конец связи.
…Виолетта захлебываясь в плаче:
– Прости, Николенька… прости!
Ощутив руку Чукалина, отдернула плечо.
Встала через силу. Выпрямилась. Размеренно и тускло подвела итог всей предыдущей жизни и последним суткам, которые все выжгли в ней до пепелища:
– Тебя здесь больше не должно быть. Никогда не должно. Возьми Николушку. Прощайте.
Евген, приравненный к покойнику, пронизанный последним отторжением, с тоской ощутил: кольцо сомкнулось. Он был свободен, как подобает кшатрию. А значит, беспощаден в пределах своей кармы.
