…Домбаев и охранники, еще три засадных бойца, окольцевав Гульбаева, узрели долгожданный, жирно-наградный итог бессонной ночи: лежал у ног их капитана бандитско мафиозный чудище – беглец. Сталью скованы руки-ноги. Студент елозил по грязи спиной, с зажмуренными глазами, скулил и подвывал: нестрашный, жалкий, совсем не тот Потрошитель, впечатанный в их память розыскными оперативками.
Суетился прибывший из степи Зельдман:
– Я поздравляю, капитан! Поймали – таки зверя…лежишь и рожи корчишь? Теперь ты паинька, с-скотина?! – пнул в бок Чукалина носком ботинка.
Гульбаев, морщась, выцедил:
– Домбаев, снимите с дерева прибор.
Разламывалась голова. Всполошенным, бешеным хаосом распирали череп изнутри дичайшие переплетения событий: как просочился студент через семь усадьб с охраной? Проделал эту нечеловеческую филигранную работу, чтобы…сдаться капитану?! Зачем играет в поддавки? Теперь у всех гвоздем сидит фанфарно героическая роль Гульбаева: он выследил и, обезвредив выстрелом, сковал бандита наручниками. Единолично! Зачем это студенту? И кто орал вверху похабную частушку, тащил клещами из него, служивого, дурь возражений в диалоге? Кто раскурочил гордость «Артишока» – «Градиент-4»?
Гульбаев вспомнил кошачье-человечий треп, визг и нецензурщину из верховной тьмы, содрогнулся. Там над ними копошился Домбаев. Уже не сдерживаясь, остервенело рявкнул:
– Какого черта возишься?! Что там, кто там?
– Темно, товарищ капитан… сейчас… одын момент… свет можно на миня?
Зажглись три фонаря охраны. Три луча взмыли, окольцевали торс оперативника среди ветвей.
– Какой с-сабак эта сделала? – Служивый истекал потрясением.
В переплете фазированной решетки бесценного прибора, заклинив его, торчала стопором надломленная ветка. Теперь все это вместе – кусок паленого железа, от коего спускалась вниз наклонно длинная доска с набитыми поперечинами.
– Давай сюда прибор – сцепив зубы, велел Гульбаев.
– Женюра… сын… откройте сволочи! – Изнемогала в коридоре дома мать, стучала в дверь ногами, кулаками.
– Выпустите их, – поморщившись, распорядился Гульбаев.
– Это зачем? – вскинулся Зельдман. – Нам только не хватало здесь…
– Товарищ майор, на территории двора распоряжаюсь я – неломко и неподатливо напомнил капитан.
Дверь отперли. Вбежала в световой круг Анна, за ней Василий с Прохоровым.
Мать рухнула на колени. Вобрав в глаза блескучую нещадность стали на руках и на ногах у сына, забилась в воющем, рвущем слух плаче.
– Женюра…сыночек… за что вы его, проклятые?! Что ты натворил?
– Ма, встань! – негромко, властно оборвал причитания Евген. – Не порти людям настроение. Василь Никитыч, не в службу, в дружбу, возьми ведро, смой с меня ил. Я эту гадость знаю: не смоешь сразу – потом не отдерешь зубами.
Он встал. Стал подставлять бока, грудь, спину под хлест воды: черпал ее из арыка Прохоров, размашисто плескал на Евгена. Тот взрыкивал, постанывал, урчал, смакуя сибаристски водное крещение в гудермесском Иордане, попутно поясняя матери:
– Все по закону, ма… твой сын нашкодил… сделал бяку всему могучему ССС-еРу. Ты же знаешь казаков Чукалиных, их хлебом не корми, а дай нашкодить…Теперь меня за это дядьки накажут…как ты наказывала ремнем по этой самой. Только у дядек будет ремень потолще, со звезданутой бляхой… а дядьки здесь все знают, что путь к мозгам в стране Советов лежит через зады.
– Ну-к, замолчи щенок! – взорвало Зельдмана. Еще никто так не плевал ему в душу при аресте, – Домбаев, уведи стариков дом. А этого… ко мне в машину!
Анна рванулась к сыну, сотрясаясь в плаче, прильнула.
– Женюра… тебя же надолго… увижу ли ешё… за что нам к старости?!
– Ма, прекрати! Я жив, здоров, скоро увидимся! Отец, держись, ты же боец.
Василий обнял сына.
– Домбаев, выполнять! – еще раз лопнул командой, перекипая в азарте нетерпения Зельдман.
Домбаев, уцепив родителей за локти, почти бегом поволок их к дому. Втолкнул в коридор и запер дверь. Вернулся, взял под руку Евгена:
– Пош-шел!
– А чем идти, дундук? – спросил студент и дрыгнул скованной ногой.
Я тибя счас…!
Короткий тычок кулака Домбаева, нацеленный в лицо, проткнул воздух. Голова студента сместилась в сторону и тут же вернулась на место.
– Домбаев, распустишь руки еще раз – трое суток ареста – сказал Гульбаев.
– Зачем мине тирпеть от этот сволыщ оскорбление?! Второй раз сигодня называют «дундук».
– Базар закончен. Я сказал: ко мне в машину этого! – негромко повторил майор Зельдман. Зудяще не терпелось приступить к иезуитски виртуозному священнодействию допроса, в уютной тиши и безопасности его радио-локационого «проходимца» на колесах. Он двинулся к калитке.
– Одну минуту, Оскар Борисович – заступил дорогу Гульбаев.
– В чем дело?
– Прибор, студент и этот гражданин Прохоров уедут в город со мной.
– Вы что себе позволяете, Гульбаев?
– Не более того, что мне приказано.
– Что вам приказано? – держал еще себя в руках майор в перекрестьи взглядов.
– Полковник Левин приказал мне обеспечить завершение программы «Артишок». Для этого мне нужен и прибор, и арестованный мною субъект. О чем вы, кстати, обязаны были доложить Первому двадцать минут назад.
