— Хочешь никому не верить, тогда продолжай притворяться. Не стесняйся. Это жестоко и не честно. Так и сходят сума, добивая самых близких и потому легко обвинимых. Только себя не мучай.
Что мы знаем о себе придуманном в голове любимого человека? Да ничего.
Как у нее пульсирует синяя жилка. Раньше не было.
В идеальное не влюбиться, не оживить чувства гибельной самоотдачей, посвятив всего себя мрамору от которого отсечено все лишнее.
Когда он обижал ее, она бледнела и становилась бесстрашной:
— Выходит, ты и не знал меня никогда?
— Потому и любил.
В сиянии любящего сердца обласканный без тени живет. Знать не зная каким холодом бездонно ночное небо. Но в дальних пределах, облетев круг, твое солнце вернется. Как возвратилась она.
— Ты веришь только себе. Ты подозрительно хрупок, истаяв от вечного напряжения. Как же тебя еще-то надо неудобно повернуть чтобы ты разул наконец глаза, переломив пополам последнее из неосуществленных желаний и перестав контролировать всех наконец-то расслабился и признал, что не все ошибки совершены зря.
Главные проповедники это жены. Они сами находят грешников и выходят за них замуж.
В ней была экспрессия. Живой взрыв неудержимого огня. В себя влюбляют мелочи. Даже изъяны. Такое женщина понимает сразу и пользуется этим по мере надобности, проводя пол жизни перед зеркалом или приманивая мужчину естественной плотской красотой.
Если прекрасный пол когда нибудь что нибудь и погубит, то лишь грусть равноправия с мужчинами.
— Куда это ты вырядился? — злясь но не тревожась спросила Эмили.
— Иду на пляж. Где ровный песок и все доходчиво. У тебя слишком красивые ноги чтобы их заслоняла трава. Пойдешь со мной?
— Ты невозможен, — она швырнула в него тряпку.
Пальмы на «Гавайке» не пострадали.
Она коснулась его мокрыми, холодными подушечками пальцев. Густые, тяжелые ресницы набухли слезами. Эмили в слепую подставила ему перенервничавшие, слегка покусанные, старающиеся обезволить его своими дрожащими поцелуями, губы.
Женщина не столько в слабости, сколько в послаблениях своих восхитительно загадочна и прекрасна.
Эмили пыталась быть шире пределов, прежде чем ее плечи сузились и мелко затряслись у него на груди. Мало отделяя себя от нее Астрел искренне боялся продавить ее зыбкую сквозь себя, когда обнял и поцеловал.
Касания — пароль отношений. Он втирал в себя запах ее кожи как бальзам благовония. Все клятвы, все зароки, куда что девалось, когда он вот так чувствовал ее.
Комкая пряди и понимая как она бесхитростна в своей мудрости. И как правдива в слабости своей.
Все что нам не дано понять, скорей всего непонято никем. Ты можешь попробовать. Или быть счастливым.
Выбор есть.
Мы сами терзаем себя, пока мучаемся им. Сильный прощает, а слабый мстит. И еще не придумано наказание для того, кто в сердце твоем не подсуден.
Смысл семейного счастья в том чтобы не забывать того, что невозможно у нас отнять и зависящее только от нас. Они взяли блистательный реванш вспомнив цену многим вещам и возвращая себе душевный комфорт.
Астрел вновь привлек к себе Эмили и стал слегка грубовато и хищно шарить по ней руками.
— Что ты делаешь? — в ее вопросе была лишь толика тревожного стеснения граничащего с кокетством.
— Пытаюсь отыскать где же у тебя пимпочка.
— Что такое?
— Ты у меня вся такая тугая и упругая словно подкаченная легчайшим воздухом. Вот я и ищу на твоем прекрасном теле дырочку с пимпочкой.
Эмили взвизгнула, шлепнула мужа по рукам и тут же вырвалась, не утратив игривого настроения.
Слезы радости на глазах женщины как роса на цветках. Ее жеманство — сущая отрада. Эта цветущая нежность кожи расписала в те же цвета стены его душевного храма.
Глядя в нее он больше понимал красоту всего остального и ненавидел то липкое, что вновь поднималось в нем.
В минуты счастья мы легко способны на предательство.
В колодцах его глаз скользко плеснулось что-то донное. Давнее. Если до того Эмили подскакивая танцевала над травой, то теперь спешилась поспешно гася улыбку.
— Ты чего такой сделался? — она уже нагородила у себя в голове буреломы, подпирающие завалы из несуществующих бед, что даже взгляд не проворачиваясь остановился и врос в Астрела.
— Не знаю… Я никогда не был достаточно хорош для тебя.
Бессовестно последовательный в своем эгоизме он нехотя вытянул из себя, как вырвал пучек ни в чем не повинных стеблей с мокрыми комочками земли на волосках корней-торпедок.
— Ты когда нибудь любила его?
— Нет.
Астрел швырнул пучек себе за спину и отряхнул руки.
— Ты ответила так скоро, даже не переспросив о ком…
— Когда же ты наконец повзрослеешь и поймешь, что Валерка Самородов — это единственная моя преграда не позволившая мне раствориться в тебе полностью до сих пор.
— С рожками и ножками?
— С колечками и овечками. А лицо такое довольное делать не стоит. А то я чувствую себя полной дурой что вот так запросто, без шубок и прочих контрибуций созналась тебе в этом.
Поступки мужчин это доказательства силы чувств.
