— А вот так подводить не надо. Не нагнетайте. Все вы прекрасно поняли, — тревожная, дребезжащая нотка в голосе все же выдала его испуг: — Что вы за человек такой… и не зря вас «валерьянкой» прозвали, — не удержался глава города, выпаливая все под чистую:- Не умеете вы с людьми разговыаривать, Самородов, вот что я вам скажу. Маякам не верите, берегов не видете и брода не знаете. Все нахрапом норовите, а в итоге дулю зрите.
Теперь пехот-командер понял отчего глава города заваливался на один бок. Самородов был уверен что загляни он теперь под стол, то увидел бы направленную в свою сторону, сложенную из скрюченных старческих пальцев фигу.
Все выглядели смущенными и немного выбитыми из колеи. Прямо по коридору в проеме комнаты появились две детские головы Сати и Юджина. Взгляд исподтишка. Им интереснее всех, в благопорядочном доме не часто такое увидешь. Вне себя, прищелкивая языком, Хавада загнала их обратно.
Торжество жизненного опыта над искрометной непоседливостью чад.
Нерешаемое противоречие пытаться закруглить неокругляемое.
— Довольно. Выполняйте работу которую вы считаете своим долгом. О своей мы побеспокоимся сами, — Самородов встал, резко отодвинув стул, пронзительно скрипнув ножкой по полу. Его высокие, неуместные двигающиеся ботинки напоминали печные трубы.
— Я провожу тебя, — выигрышным движением гибкого тела Эмили отделилась от откровенно свирепо взирающего на Самородова Астрела и пошла с другой стороны стола, по напрвлению к прозрачной веранде.
Темнота ночных закоулков обнимала дом.
Они шли к выходу паралельно, не касаясь друг-друга. Как два засекреченных агента, которым за короткий отрезок пути, оставаясь на глазах, нужно успеть приватно сообщить самое главное.
Как безоговорочно решительно хлопает стеклянная дверь.
Позади.
Скользящая, играющая ткань. Круглая ключица под тонкой кожей. Из выреза выбивается светлая полоска кружевного лифчика.
Заостренный укол счастья.
— Если бы ты развелась с ним, мы бы сэкономили массу времени.
— Не дерзи, — Эмили встряхивает волосы.
Ему хочется как голодному досыта наглядется на нее.
— Что в нем есть такого, чего не нашлось во мне?
Эмили не поворачивается и ему достается только упрямая ямочка на щеке:
— Он основателен как крепостная стена. В нем надежности на сотни осад.
Электрический разряд в голове. Все слишком оголено чтобы не ударить его. Не закоротить.
— А я? — он почти жалеет, так ничтожно прозвучал этот вопрос.
— Ты не замочная скважина, чтобы мне в тебя заглядывать, — словно не заметив двусмысленности вопроса отвечает Эмили. Она сердита и этим хороша еще больше.
— Боишся увидеть во мне нечто, от чего не сможешь отказаться?
— Совсем нет, — она выдерживает его долгий, как один сплошной намек, взгляд, но так и не смотрит в его сторону. — Тебе интересны только победы. Ты ищешь сильные решения даже там, где можно достойно отсидется и переждать. Сдерживать осаду для тебя позорно и муторно, а повседневная семейная жизнь почти целиком состоит из одного терпения.
— Замечательный предлог для самых сокрушительных заблуждений. Ты в образе который выбрала себе сама и он тебе льстит.
— А твои амбиции всегда нуждаются в авациях.
— Все шутишь, а я припоминаю, как же, ты с детства любила перечитывать сказки. Но я не предпологал, что героям из книг нет места в твоем сердце.
— Я их побаивалась, — не стала скрывать Эмили и это был самый долгий из ее взглядов, которого он ждал для себя весь сегодняшний вечер. — Девушкам полезно и нужно бояться отважных забияк, чтобы потом локти себе не кусать.
Самородов поморщился:
— Не пытайся меня одурачить.
Эмили промолчала.
Ее улыбка была вежливой, хозяйской и выпроваживающей одновременно.
Когда он совсем уже собрался уходить она вдруг сказала, как бы стороной:
— Не обижайся.
— Пустяки какие, — Самородов толкнул входную дверь и следом выпихнул себя, невнятно попрощавшись.
Погруженные в непроглядную темноту кусты плетеными пустотами сторожили крыльцо. В мелких выщербленах ступенька запавшей клавишей держала самую печальную ноту на свете. Неразличимую в своем одиночестве.
Десонанс сред.
Ульрих, сидящий привратником у входа, вскочил со скамьи, оживив тени уличных фонарей. Он что-то спросил у Самородова, но тот не услышал его. В голове улей, а под ложечкой подсасывало неуемное чувство досады.
Все та же одинокая нота. Ее молчание доносится издалека, отдаваясь в голове с задержкой. Протяжным эхом.
Не оно ли попридержало так и не начавшийся дождь?
И уже пересекая дорожку света на блестящих плитах храмовой площади, подходя к автомобилю с бессмысленно выпученными глазами фар, пехот-командер отдал прорвавшийся в сознание приказ:
— Немедленно, по разыскиваемой групе, разослать новую ориентировку…
