– Ты у меня адмирала не обижай, смотри. Или забыл, что мне по его милости «минус лысина и отягчение в виде двадцати годков» перепали. Каков красавчег! Роман ему с нами, видишь ли, надоел! Слыхал, Всеволодыч? – подмигнул Рудневу Василий. – Полно врать, господин военно-морской секретарь. Соскучился он… До нас ли ему, шаркуну паркетному, было? О твоем-то романе вся Расея наслышана. Это только до нас, до последних, все всегда доходило: на мостиках да в окопах не до пикантных столичных новостей. Там вокруг по большей части пошлые анекдоты, кровь, дерьмо и гайки в равномерном шимозном замесе. А ты у нас здесь, оказывается, не только фаворит царя-батюшки, но и без пяти минут зятек, па-анимаишь, – коверкая и растягивая произношение последнего слова «под Ельцина», – расхохотался Балк.
– Василий Александрович, ну зачем опять подъ…вать! Я тут из кожи вон лез, чтобы все ваши задумки сработали. Да и от себя кое-что добавил, кстати. А про Ольгу, я тебя очень прошу, – не надо так. Да и сам я не знаю, как оно дальше будет. На брак Николай разрешения не дает. Так, мол, живите, ваше дело. Пока сквозь пальцы смотрю, будьте довольны. А с бредовыми морганатическими идеями – лучше и не подкатывайтесь. Оленька уже извелась вся, а я… ну, что я могу сделать? Для нее ведь без венчания грех это все…
– Тю… Василий! Дывись: богатые тоже плачут! Почему не докладывал?
– О чем, Петрович?
– Об «особых отношениях» с особой царствующего дома, мать твою, а не каламбур!
– Петрович! Ну, хватит. И ты туда же. Это же личное…
– Личное? Какое, нафиг, личное, когда за подобные штучки у менее демократичного государя знаешь, что случается? Любофф у него, прости господи.
– Василий Александрович, вы, извините, конечно, но, во-первых, делу общему от этого только польза. А во-вторых, повторяю: это моя личная проблема. И я, то есть мы…
– Хм… Всеволодыч. Как считаешь, может, пора вздуть его? Разочек. ПРАВИЛЬНО. Чтоб понял, перед кем хвост поднимает.
– Василий. Перестань, пожалуйста. Не задирай. Сам хорош: видишь же, наша «особа приближенная» в растрепанных чувствах. А ты, Вадим, не ной. Что за пацанство? Любите друг друга? И – слава богу! Этим и дорожите. А что там и как дальше вывернет, сейчас не узнаешь. Я так понимаю, что вертят тобой, дорогуша. Причем не хитрости или капризов ради, а просто потому, что у твоей принцессы хреново личная жизнь с ее настройками православными укладывается. Можно понять. И даже посочувствовать. Но изменить что-то быстро – нельзя. Ты сам-то понимаешь, что этим взвалил на нас еще одну нехилую проблему? Не токмо на себя, любимого. А на нас, на всех. Ибо Николай нас на индивидов не разделяет. Понимаешь?
– Типа того…
– Типа? Чучело ты, а не кандидат на Нобелевку, – Петрович заржал. – Ладно. Слушай инструктаж, герой-любовник. Краткий. Первое. Нытьем, уговорами и прочим вы ни фига не добьетесь. Ситуация сама должна созреть. Но не по типу сбежать и где-нить обвенчаться или деток нарожать, чтоб потом этим шантажировать. Это фигня полная. Только отягчающие обстоятельства, не более. Далее – второе. С Ольгой веди себя уважительно, но твердо. Нежно, любя. Но до истерик не допускай. Готовь к длительной кампании. То, что ты знаешь, как Николай не сумел противостоять бракам Михаила и Кирилла, не означает, что он не смог их примерно и жестко наказать. Не забывай об этом и не вздумай Ольге рассказать про их амурные делишки. Нам подобное нужно, когда мировая драчка в перспективе? Не трепанул еще?
– Нет, конечно.
– И это правильный ответ, – улыбнулся одними губами Балк, при этом взгляд его оставался спокойным и холодным. – Только, до кучи, на десерт – третье тебе, Вадим. Если ты плохо понимаешь ситуацию, я тебе ее проясню. Ты – не в том положении, когда, ежели что, можно хлопнуть дверью и выйти с гордым видом. Опалы ни для тебя, ни для нас не будет. Мы здесь – не герои-спасители отечества. Таковой здесь имеется в единственном числе. Звать его Николай Александрович Романов. Если мы станем ему неудобными, будут четыре одиночки в Петропавловке, долгое и педантичное «потрошение», на завершающем этапе очень и очень болезненное. Которое, полюбасу, закончится девятью граммами свинца. Либо уже для сумасшедших – кто до конца не выдержал, и это их счастье. Либо для все еще вменяемых. И им же хуже.
– Это все логично, конечно. Но, Василий Александрович, поверьте, я с ним общаюсь уже год. Николай не такой, как вы привыкли его воспринимать. Вернее, не совсем такой.
– Вадим. Человек в разных обстоятельствах способен на различные поступки. Тем более человек внушаемый и болезненно самолюбивый одновременно. И даже просто способный испугаться. За свою семью, например. Понимаешь, о чем это я? Уверен ты на сто один процент, что нет такой ситуации – оговора, провокации, доноса, при которой он не решит отделаться от нас, как от лишнего фактора риска?
– На сто один процент?.. Нет. Не уверен…
