Елисавета Федоровна еще до чая, под предлогом того, что «мужчинам, пожалуй, надо позволить немножко переговорить о своих делах», попросила Веру показать ей их с Василием новые пенаты. За этим неспешным занятием женщины разговорились. Великую княгиню интересовало в первую очередь то, что выпало Верочке на долю в Порт-Артуре и Владивостоке, а также история Кати Десницкой. И, похоже, что бесхитростный рассказ собеседницы запал великой княгине глубоко в душу.
Рассказ о крови и страданиях, об ампутациях, гангрене и стафилококке, о мастерстве и стоицизме хирургов, о мужестве и терпении несущих свой крест израненных русских воинов, о тотальной неготовности к войне и об огромных усилиях, которые приходилось затрачивать всем, снизу доверху, на преодоление вызванных этим трудностей…
– Верочка, душенька, как же все это печально. Как больно и страшно. Если даже на долю простого медицинского персонала выпало столько испытаний. Причем во многом вызванных даже не деяниями врагов, а нашим внутренним неустройством, неученостью, леностью, нерадивостью, стяжательством. Представляю, каково было видеть это тем, кто сам воевал! А видели они, конечно, побольше вашего. Теперь я совершенно понимаю, почему Михаил Александрович столь категорически, наотрез отказался смягчить формулировки по делу генералов интендантского управления, о чем Сергей задумал снова его просить. Видимо, напрасно это… Но да бог с ними, с генералами. Сейчас я хочу поговорить о вас, Вера, – великая княгиня взглянула Верочке прямо в глаза и с улыбкой произнесла: – Милая, вы уже готовы к встрече с государыней?
– Относительно возможной помощи государю наследнику по медицинской части?
– Да. Но не только… Вы ведь понимаете, душенька, что нахождение при Дворе – это масса особых правил и условностей? Оно накладывает на человека множество различных обязанностей, к которым нужно быть готовым. И, пожалуй, главное, для него – понять умом, принять душой и сердцем то, что его личная свобода весьма сильно уменьшится. Вы, моя дорогая, будете в первую очередь принадлежать императрице, государю и их семье, а потом лишь – себе и будущему супругу. И конечно, вы должны понимать, что официальное представление и назначение вас ко Двору может состояться не ранее вашего венчания с Василием Александровичем. Моя сестра весьма щепетильна в вопросах, касающихся общественной морали и духовной чистоты перед Господом. Но это вовсе не чопорное английское ханжество, как имеют бесстыдство заявлять некоторые особы, чья гордыня уязвлена нежеланием государыни видеть их в кругу своего общения. Только, ради бога, не сочтите мое замечание обидным для вас лично, пожалуйста.
– Конечно, я все это понимаю, ваше высочество. И по поводу жизни во грехе вы бесспорно правы. Как только в Петербург приедет мой старший брат, возвращающийся из японского плена, мы с Василием тотчас обвенчаемся. Но все-таки прошу, поймите и вы меня правильно: для меня Двор, высший свет и все, что с ними связано, значат совсем не то же самое, что вожделенный майский цвет для пчелки. Главное для меня, это посильно помочь нашему юному будущему государю. Я уже много говорила об этом с Василием Александровичем и с Михаилом Лаврентьевичем, когда он к нам заезжал, и…
– Вот и славно. Пожалуй, на том мы и порешим: не будем откладывать. Послезавтра сюда, к парадному подъезду, прибудет карета. К десяти за вами заедет Петр Михайлович Попов, главврач Екатерининской больницы. Будьте готовы: вас будут ждать в Царском Селе. Кстати, мы с Сергеем Александровичем будем очень рады приглашению на вашу свадьбу, милая. Да! И еще… – Великая княгиня улыбнулась, еще раз внимательно оглядев Верочку с головы до носков туфелек. – Моя сестра обожает лилии. Возьмите белые, они прекрасно будут гармонировать с вашей прической.
В первый раз ему было безумно тяжко расставаться с Верой. Нет, раньше, конечно, тоже не «вскочил, зажужжал и улетел». Но все же полегче. Может быть, потому, что тогда вокруг шли бои, а в Питере за пару первых по-настоящему мирных недель они успели привыкнуть к уюту и теплу семейной жизни? К тому, что тихонько засыпать в объятиях любимого и просыпаться, прислушиваясь к дыханию любимой у твоего плеча, – это правильно. Конечно, к простому человеческому счастью, как и ко всему хорошему, легко привыкаешь. Но, увы, счастье людское не властно отменить, изгнать навсегда войну…
