Прибывшим гостям отвели места перед входом в даитский храм. Как помнил Лиоттиэль, немало успешных танцовщиц и куртизанок когда-то выходили из стен храмов Даи: здесь все еще можно было встретить отголоски развитой ритуальной проституции и культа, требовавшего поклонения танцами и песнями.
Если бы все южане были таковы! Тем временем, хозяева тепло приветствовали гостей и, кланяясь и угодливо улыбаясь, проводили их на циновки под открытым небом. Две юные девочки тут же заняли свои места чуть позади гостей, готовые в любую минуту им услужить.
— Попросите у них кислого молока и соли, господин мой, — шепнула, склонившись незаметно к плечу мужа Сонаэнь, — им это понравится.
Слушаться беспрекословно женщину, жену — это было внове. Но Ниротиль подчинился. На площадку, освещенную факелами, выбежали четверо певцов. Песню они пели веселую, пританцовывая и улыбаясь, и под конец им подпевали почти все слушатели.
Гостей обносили угощениями. Ниротиль машинально принимал поднос, отставлял в сторону, продолжая внимательно оглядываться. Не сразу он сообразил, что Сонаэнь расставляет принесенные блюда в порядке очереди и незаметно пробует с края каждого.
— А если оно отравлено?! — зашипел он на нее яростно, Ясень подвинулся ближе из-за его плеча, — соображаешь ты что-то или нет?
— Значит, вы узнаете это, — спокойно ответила она. Ясень одобрительно кивнул. На разъяренный взгляд своего военачальника он лишь ухмыльнулся в необычной для себя манере.
Ниротиль оглянулся, отметив с удивлением, что все южанки, пришедшие сопровождать супругов, пробуют с их тарелок. Возможно, это был обычай миремов, ему прежде неизвестный.
«И как Орта уживался с женой отсюда, — размышлял мужчина, — я с полукровкой-то не могу сладить, а ему досталась урожденная язычница…».
Флейянцы занимали отдельную ложу под навесом. Ниротиль обратил внимание, что они с собой жен не взяли. С другой стороны, посольство обычно представляли воины, а среди них женщины все же встречались реже. Гости Флейи носили подчеркнуто скромные серые одежды, но видимого оружия при них не было.
Хозяин дома, поклонившись по очереди старшим гостям, дошел и до чужеземцев. Ниротиль позволил себе лишь кивнуть в ответ. Пересилить воспитанное с детства презрение к южанам-язычникам было ему не под силу и теперь, да и смысла в том он не видел.
Кажется, хозяин этого не заметил.
— Прекрасный праздник, — вежливость требовалось соблюдать хотя бы на словах, — вы не бедствуете, не так ли?
— Смотря что считать за богатство, — ответно улыбнулся жрец, — урожаи хуже год от года. Да и молодежь предпочитает уезжать и бросает прежнюю жизнь.
— Чем вы в основном зарабатываете? — полюбопытствовал полководец, — мне говорили, что море здесь не особенно обильно. Янтарь? Сколько вам пришлось продать, и кто купил, когда вы вооружали войска Союза?
— Честно признаться, я не силен в военной тематике, — обезоруживающе усмехнулся язычник, — но здесь мы нечасто используем деньги. Обычно меняем товары один на другой сразу, без посредничества валюты… так и оружием обзаводились.
— Без денег, — зачем-то уточнил Ниротиль. Служитель Даи развел руками:
— Я не торговец, но даже мне кажется, что менять янтарь на оружие и хороший металл выгоднее напрямую. Особенно, если не мы определяем цену на медь или серебро.
— Янтарь и речной жемчуг — это ведь не все, чем вы торгуете?
— Я не торговец, — повторил жрец, мягко отклоняя возможность дальнейших расспросов. Ниротиль заметил, каким взглядом тот окинул гостей из Флейи.
Сомнений в причастности пограничного города в махинациях на стороне противника почти не оставалось, хотя смысл их пока был и неясен полководцу. Но только идиот мог бы поверить, что вооружить армию возможно было на побрякушки или скудные урожаи кукурузы.
Флейянцы, невозмутимые и бесстрастные, от обилия игристого миремского вина расслабились. Насколько мог видеть Ниротиль, настолько, что кое-кто даже позволил себе разговор с мелькавшими танцовщицами. Правда, те редко удостаивали воинов ответом. Много чаще внимание на них обращали служанки.
В Элдойре положение танцовщиц в сословном ряду находилось где-то между рабами и актерами, циркачами и проститутками. Здесь, кажется, все было наоборот. Но выяснять подробности Ниротиль не желал.
От звуков салебской речи, то и дело долетавших до него, он затосковал по былым временам. По Этельгунде и ее соратникам, ставшими ему хорошими товарищами. Слишком многих он потерял. А долгое время самому себе казался почти бессмертным.
Невольно он прикоснулся кончиками пальцев правой руки к шрамам на лице. Что ж, поделом ему за его самомнение. Ни одного проигранного поединка. Ни одного упущенного состязания. Успехи в ратном деле сделали его в конечном итоге слабым и слишком самоуверенным, а раны едва не отправили на тот свет.
Хотя и на этом почти оставили прикованным к постели парализованным кастратом. Ниротиль поежился.
— Князь Лиоттиэль? — незнакомый голос с типичным акцентом уроженца Флейи вывел его из невеселых размышлений.
