— Это уже слишком! — категорично заявила сестрица Фэй, и Сибилл вздрогнул, услышав то самое слово.
— Как это «слишком»? — Он вспомнил, что давно хотел разобраться с этим.
— Это когда «последняя черта»: то, чего нельзя было делать — страшное табу.
— Такой ужасный поступок?
— Да, — не задумываясь, ответила она.
— И что ты будешь делать с тем, кто совершил нечто настолько страшное? — Пересохшие от волнения губы плохо слушались.
— Я? Мне ничего и не придётся делать. Жизнь отомстит.
— И ты просто будешь сидеть и ждать? Ничего не сделаешь с этим: не скажешь провинившемуся, не объяснишь? Тебе настолько безразлично?
— Да чего им объяснять? Сами виноваты, — легко отмахнулась сестрица Фэй.
На глаза навернулись слёзы. Сестрица Фэй не отрицала, что Сибилл был ей безразличен. Он думал, что после разговора станет легче. Но не стало. Наоборот, сковавшая грудь боль не давала как следует вздохнуть, голова потяжелела, изнутри словно выдуло оставшиеся там крохи тепла, а потом на место пепелища хлынула кипящая ярость.
— Ты чёрствая и безразличная. На самом деле тебе просто всё равно на всех и даже на саму себя. Потому что себя ты предала самой первой, — выпалил Сибилл.
— Что ты сказал? — смешно стала хватать ртом воздух сестрица Фэй.
— Ты несчастна и делаешь такими же других. Как только ты перестала улыбаться сама, больше ничего хорошего от тебя никто не увидит.
— Да это я тебя нашла и привела к нам, чтобы накормить и дать крышу над головой! — Сестрица Фэй всё больше распалялась и расстраивалась, и от этого Сибиллу становилось всё хуже и хуже.
— И это даёт тебе право издеваться надо мной и причинять боль?
— Чего вы разошлись? Успокойтесь оба, — попыталась остановить ссору сестрица Юн.
— Когда я издевалась над тобой? — Даже не посмотрела в её сторону сестрица Фэй.
— Прямо сейчас! Ты делаешь это прямо сейчас.
— Ты сам это делаешь со мной!
Сибилл поражённо застыл. Он что?.. Сам стал причиной боли сестрицы Фэй? Возможно, даже сделал то самое страшное «слишком», которое нельзя было делать.
Но он не хотел!
И тогда Сибилл принял решение. Если он причиняет сестрице Фэй такую боль, то больше не будет этого делать.Он может просто уйти, и тогда она будет счастлива.
Нож всегда был при нём: он схватил колчан и лук и, не слушая больше сестриц Фэй и Юн, вылетел из дома. Сибилл сам может позаботиться о себе и тех, за кого взял ответственность. И больше никто не будет злиться и расстраиваться.
Уходить от любимых сестриц совсем не хотелось, но Сибилл уже не понимал, как всё исправить и сделать так, как было раньше.
Этот маленький… паршивец убежал. Альфэй из принципа не стала его искать. Да и не таким уж беспомощным он был: умел охотиться и готовить пищу, знал, как добыть съедобные фрукты и растения, найти воду и развести огонь. Она посчитала, что мальчишка подуется, помается один и придёт обратно. Но Сибилл не вернулся. Ни в тот день, ни на следующий, ни потом.
— И чего вы так раскричались? Была бы важная причина. А так… Эх! На ровном месте, — проворчала Юн.
— Мальчишка совсем распоясался, — не смогла сдержаться от оправданий Альфэй.
Она действительно чувствовала себя виноватой, потому что старше, опытнее, мудрее. А вспылила, словно соплячка, из-за слов мальчишки, которому в действительности чуть больше года! Ведь от момента сотворения мира прошло именно столько по местному летоисчислению.
Да и Сибилл хорош. Убежал, словно она какой-то монстр, и прогоняла его. Одного, в лес, на ночь глядя. Он всё же был ребёнком, но почему-то это так легко забывалось, особенно когда Сибилл спорил с ней и поучал.
На самом деле перед какими-то смертными Альфэй не боялась потерять лицо. Они жили-то всего ничего, как бабочки-однодневки сгорали, надолго не задерживаясь в памяти богов. А вот перед самой собой стало совестно. Она мнила себя очень умной и рассудительной, способной справиться с кем и чем угодно. А теперь нет-нет да проигрывала в голове диалог с Сибиллом, раз за разом придумывая, как можно было всё повернуть иначе и утереть сосунку нос. Правда, от таких мыслей ничего не менялось, но Альфэй поверила, что мальчик просто слишком чувствительный и поэтому так на всё реагирует. Не понимает он жизни и проблем взрослых.
— Иногда ты говоришь совсем странно. Может, ваша ссора из-за недопонимания? — вздохнула Юн.
— Я так не думаю.
Уж чего пацану было не занимать, так это ума. Порывистый, доверчивый, искренний, он интуитивно понимал очень сложные вещи. И в тоже время оказался совсем не гибким, категорично мыслящим, местами слишком наивным, да ещё и капризным.
За всеми переживаниями и размышлениями Альфэй не сразу заметила, что её резерв божественных сил резко наполнился до половины. Об этом стоило хорошенько поразмыслить…
— Охотница Юн, выходи! Есть разговор, — раздался голос Тай снаружи хижины.
Юн просияла, приосанилась и заторопилась к новоиспечённой главе общины. Альфэй потянулась следом: её гложило нехорошее предчувствие. Тай явилась не одна, а с неизменной свитой подпевал, и это был недобрый знак.
