Я уже забыла колкости Катьки, но тема разговора освободила во мне то неприятное, может быть, темное, что эти дни держалось на дне каждой моей мысли, всплывая при каждом толчке: что все-таки за человек этот Матвей, и почему — и это при общем интересе к нему? — и Граф так скупо рассказывал о нем?.. Я и сейчас мысленно пробегала весь его рассказ, так что в мгновенном потоке информации видела то, что Граф, наверное, и рассчитывал предъявить мне: бандита в черной куртке, хладнокровно убившего доверившуюся ему девочку.
Однако же я не считала, что Граф сознательно искажает информацию, чтобы обмануть меня. Он просто видел события так, а не иначе, вспоминал их, просеянные сквозь сито предвзятой памяти, не более того. И, конечно же, он в своем рассказе хотел предстать передо мной в лучшем свете, Матвей был для него лишь фоном, на котором он сам должен был выглядеть еще краше — это я и так понимала. Более того, все эти уловки, все слова Графа, обращенные ко мне, иногда — случайно пойманный взгляд, скрытое волнение, отмеченное в постукивании его пальца по столу, весь этот набор, и его внимание, и наши частые прогулки — все это, вместе со скрытой подоплекой моего интереса к Матвею, сливалось для меня в ощущение ожидаемого счастья…
— Я тебе рюмку коньяка принес, — сказал за моей спиной голос Графа, — чтобы не окоченела.
И я, выпивая, уже не могла разобрать, отчего мне делается все теплее: от коньяка или его внимания?
Между тем теплоход все плыл и плыл, стало проглядывать в просветы облаков солнце, музыка звучала все громче и веселее, словно бы напрямую зависела от количества выпитых пассажирами напитков и от их настроения. Когда же показался тот речной ресторан, в котором был заранее заказан зал, все почувствовали, что проголодались, — в общем, все было кстати.
В ресторане в этот час народу было немного, так что отдельный зал не понадобился: каждый выбирал себе столик там, где ему нравилось.
Ресторан прилепился на самом берегу и достаточно высоко. Стены, смотрящие на реку, были застеклены от пола до потолка, одно из окон совсем близко от нас было приоткрыто, и с реки тянуло уже привычной за день свежестью. Я смотрела на проплывающие баржи и катера, любовалась парусами яхт, слышала гудки, перекличку невидимых мужских голосов совсем, кажется, близко, на берегу, а может быть, и далеко, но уже по воде, по которой каждый негромкий звук разносится на километры, и думала: как хорошо, что я на целый день вырвалась из наших каменных джунглей за город!
Музыка смолкла и вдруг зазвучала совсем по-другому. Наверное, в честь прибытия такой большой, как наша, группы, администрация решила задействовать музыкантов; группа из пяти человек сидела на эстраде и старательно пыталась разжечь нас мелодией. Это музыкантам удалось; стулья задвигались, на танцплощадке стало тесно, наши девочки, радуясь уже тому, что танцевать можно было лишь для собственного удовольствия, плясали вовсю. Поймав мой взгляд, Верочка, танцевавшая с Сашей-барменом, махнула мне рукой и что-то прокричала, наверное, приглашала присоединиться.
Я вытащила сигарету и закурила. Граф вопросительно посмотрел на меня:
— Может, и мы пойдем?
— Сейчас, докурю… — сказала я и вновь повернулась к танцплощадке.
Музыка ускорялась, народ наш двигался все быстрее, кто-то уже визжал — топот, крики… Из общего клубка вырвались Марина и Катька и побежали в нашу сторону. Подбежав, Марина взяла меня за руку:
— Да что это вы сидите? Пошли с нами!
Катька сзади обвила руками шею Графа и стала ему что-то шептать на ухо. Он мягко снял ее руки с шеи и повернул к ней голову.
— Ладно, ладно, пойдем, — сказал он и поднялся. Катька обрадованно завизжала и, вновь обнимая Графа, быстро поцеловала его в губы. Марина все тянула меня. Я потушила сигарету и поднялась. Катька тоже тянула Графа к танцующим, среди которых особенно заметен был наш Шурочка, танцевавший так неистово, что вокруг него не успевал опадать ореол его шикарных волос.
Катька сразу плотно прильнула к Графу, ему это, видимо, нравилось, потому что он тоже обнял ее и кружил, кружил, насколько позволял быстрый ритм. Это выглядело сексуально, возбуждающе, во всяком случае, обоим танец доставлял удовольствие, и было заметно, что их захватывала не только музыка, но и вожделение, усиливающееся с каждым мгновением. В какой-то момент я вдруг поймала ее взгляд: в нем плескалось нескрываемое торжество, ненависть и возбуждение.
Мне расхотелось танцевать. Я незаметно выскользнула из пляшущей толпы и прошла к двери на смотровую площадку, широким балконом обвивавшую стеклянный банкетный зал. Мне хотелось побыть одной. Атмосфера ресторана, а может быть, впечатления всего путешествия, незаметно повлиявшие на меня, сейчас проникли в мою кровь. Я была взволнована, разгорячена, хотелось, чтобы все усилилось, хотелось опьянеть, но и протрезветь в то же время, — я не знала, чего я хочу.
